Поколебавшись, он молча протянул вперёд праву руку. Лишь на миг блеснул на пальце тонкий перстень: светлая сталь безо всяких узоров, мерцающая в тёмной глубине камня девятилучевая звезда… Блеснул — и исчез. А он опустил руку, смотрел на гондорца выжидательно, серьёзно. Только запахнулся, неожиданно зябким движением, в свой плащ, сам становясь мазком мглы на фоне чернильного неба.
— Назгул, — равнодушно подытожил воин. И вдруг разразился протяжным, злым хохотом, переполненным какой-то звериной, безнадёжной тоской. — Ну что за жизнь! Целая толпа назгулов вокруг — и ни одна сволочь не хочет убить! Ладно, балрог с тобой, назгул так назгул. Садись, выпей со мной, что ли…
И, резко оборвав смех, махнул зажатой в руке флягой на камень рядом. Подтянул к себе прислоненный к камню меч, но из ножен вытаскивать не стал: бросил под ноги, поближе к себе. Несмотря на развязный тон и не вполне твёрдые движения, пьяным он не казался. Трезвым, впрочем, тоже.
А чёрный признак, который не был ни призраком, ни даже чёрным, действительно подошёл, опустился рядом на антрацитовый обломок. Поморщился едва заметно, но флягу все-таки взял. Жидкости в ней оставалось хорошо если четверть. Пригубил нехотя.
— Как зовут-то? — устало, без особого интереса спросил Карвин, дождавшись, пока назгул вернёт ему флягу.
— Элвир, — просто, безо всякой рисовки, откликнулся тот. Гондорец ядовито прищурился:
— И всё? А как же все эти ваши… Девять воителей и королей? С воителем я сегодня уже общался, хорошо сохранился за семь тысяч лет. Короля-Чародея Белая Дева на голову укоротила. А вы сами, кстати, вроде как должны были сгореть в Ородруине, но горелым ты не выглядишь, так что балроги с вашей непонятно-когда-кончиной. А с прозвищем вот как? Есть, или не досталось?
Элвир вздохнул. Непонятно вздохнул — то ли расстроенно, то ли раздражённо. Помолчал.
— Пусть будет… Король-Звездочёт.
— Ага… — равнодушно согласился Карвин. — Пусть будет. Ещё один король. Ну ты уж извини, вставать кланяться не буду. Пей, король. Дрянь вино, ну да балрог с ним. Пей, отметим подписание перемирия. В Ханатте радость — войны не будет, в Гондоре радость — казнили предателя. Все счастливы. Ну пей, чего ты смотришь? Нет? Тогда отдай сюда…
Медленно стелились по выжженной равнине зыбкие бесплотные тени. Кто заметит ещё две, сидящие бок о бок на осколках рухнувшей антрацитовой башни? Кто поймёт, что блестит в лунном свете: призрачные светильники, звёзды мёртвых — или слёзы? Кто поймёт…
…Двое сидели на руинах мёртвой цитадели. И слушали руины тягостный, горький разговор, и молчаливым свидетелем скрепляла свою печать южная ночь: было… помню…
Двое — сидели.
Вечность текла сквозь ночь, вымывая угольную черноту из тяжёлого бархата. Медленно гасли звёзды, первыми выцветавшие в едком предутреннем щёлоке. И во фляге оставалось — на донышке. Сидящему на обломке стены человеку и того, что уже выпито, было бы достаточно, чтобы лежать бревном. Но — не было. Трезвым был горький, тоскливый взгляд, трезвым голос, лишь немного более неторопливый, чем обычно, на почти восточный манер растягивающий гласные. Память была — трезвой. И с этим поделать ничего было нельзя.
А сюрреалистичный, невозможный диалог врага с врагом, смертного с бессмертным всё больше превращался в монолог, и молчал седоволосый юноша, зябко кутаясь в плотный плащ, и общая, на двоих одна боль плескалась в глазах: в стальных, опухших от долгих ночей без сна и непомерных доз вина, мёртвых глазах человека; в серо-зелёных, словно зыбким звёздным светом переполненных немой мукой, слишком живых глазах Чёрного Призрака. Одна боль, одна вина, одно тоскливое, отнимающее последние крупицы надежды, желание — проснуться. Разорвать чудовищный, невозможный кошмар. И плакала где-то далеко призрачная струна, и звёздный свет мешался со струящимся от развалин сиянием, и не было у одного уже сил говорить, как у другого — замолчать.
Карвин в очередной раз приложился к фляге. Усмехнулся криво:
— Вот, всё стало, как он хотел. Я законный, любимый сын, надежда и гордость, опора в беде и в старости… Видишь, парень, как удачно всё сложилось.
Он задохнулся, сгорбился, глядя куда-то под ноги слепым безнадёжным взглядом. Втянул воздух сквозь зубы — судорожно, через силу.
— Всё, как хотел…
Элвир тяжело опустил веки.
— Не думай так, не надо…
— Как — так?
Горькая, дрожащая улыбка:
— Ты сам знаешь…
— Знаю! — рявкнул вдруг Карвин. Провёл ладонью по лицу, чуть было не выплеснув на себя остатки выпивки. Опустил руку, уставился бездумно на оплетённую кожей флягу. — Знаю, и думать буду, и скажи ещё хоть слово…
Взгляд его нашёл лежащий на земле меч. Недвусмысленно, почти с надеждой: ну давай, скажи что-нибудь — нелюдь, тварь, исчадие мрака, дай же мне повод…
…Назгул не сказал. И человек поник, теряя всякий интерес к собеседнику так же быстро, как минуту назад вспыхивал гневом. Заговорил вновь, после долгого, тягостного молчания — и сиплым, глухим был его измученный голос: