Задержит. Всего лишь — задержит. Стиснув зубы, он развернулся и, шатаясь, побежал вниз, к спасительному островку. Помнил лишь одно: должен успеть.
Пламя обняло его, охватило бережно, мягко. Сомкнулось вокруг надёжной стеной, не подпуская к умирающему Хранителю порождения Пустоты.
Братья были далеко. Учитель — мёртв. Сил заклинать огонь — не было. Маг и не пытался. Лежал, как упал — на боку, неловко заломив руку, незряче глядя сквозь ярящуюся вокруг стену пламени. Чувствовал, как стремительно утекает вместе с кровью жизнь; тяжёлым мёртвым куском железа обжигало руку кольцо.
Огонь — справедливая стихия. Он не делает разницы между теми, кто убивает мир — и теми, кто его хранил, его задача — уничтожить скверну. Испепелить то, что проникло в его плоть, в его всё ещё текущую по жилам, с каждым неровным ударом разорванного сердца, кровь. Так калёной сталью выжигают змеиный яд, только как быть, если сама кровь стала — ядом? Аргор и Учитель удержали однажды, помогли задержаться на пороге, пока не настал час, единственный час, когда можно было поспорить с проникшей в тело не-жизнью. Теперь оба они ушли, и он уходит — вслед за ними.
Маг знал: братья не успеют. Заклятые клинки оставили каплю жизни; пламя доделает то, на что не хватило времени слугам Белого Города.
Кровь текла из приоткрытого к невольной попытке дышать рта, пузырилась на губах, вскипала от чудовищного жара, обжигала кожу. Дикие крики горящих заживо превратились в бессмысленный воющий хрип; стихли.
Боли уже не было. Страха — тоже. Только беспомощное, тоскливое осознание: «не справился». Вот и ещё одно место в Круге опустело… Удержат ли, успеют ли найти замену, смогут ли сплести с новой душой — ветер и мысль, Слово и Силу, сумеют ли — сделать то, что сделал когда-то, уходя навсегда, Саурон?..
Вспомнив о важном, слабо дёрнулся, пытаясь подтянуть к себе омертвевшую правую руку. Захрипел, захлёбываясь с новой силой хлынувшей из горла кровью. Замер вновь, без сил утыкаясь виском в трещащие от жара доски. Не сможет, уже — нет. Пусть, неважно. Кольцо само призовёт к себе нового хранителя. Лишь бы уцелело в безумии пламени…
Рванулся — отчаянно, слепо, понимая уже, что спасения из этой мёртвой паутины не будет.
А его противник улыбался. Улыбался довольно, сыто, с равнодушным интересом паука, наблюдающего за бьющейся в паутине мухой. Он не хуже Князя знал: добыча теперь уже никуда от него не уйдёт. Надо только подождать…
…и ждать, осознал князь, придётся недолго.
Ему показалось — он закричал.
И — не услышал собственного голоса. Он больше не принадлежал миру живых.
…и смерть — отныне — тоже была ему недоступна.
— Помогите… — без голоса выдохнул он в равнодушную темноту. Зная — бесполезно. Не придут, не успеют… никто уже не успеет, не спасёт.
…Живой дышащий мир от него — не спасёт. Никто.
А враг уже скользнул ближе — словно щупальце тумана, плавно и незаметно. Улыбнулся. Сочувственно, почти нежно — и Князь содрогнулся от ужаса, от выкручивающего, лишающего разума омерзения. Он был — мухой, попавшей в лапы пауку… И его уже переваривали.
— Зачем ты делаешь это, Тано? — огорчённо, с ласковой укоризной прошептал страшный гость. Рвануло душу страхом и отвращением: сочувствие в певучем голосе казалось настоящим, искренним… — Неужели тебе и сейчас обязательно мучить себя? Прошу тебя, перестань, не сопротивляйся — я ведь хочу тебя спасти!..
Сочувствие казалось — искренним.
…и именно поэтому ему нельзя было верить.
Князь не стал отвечать. Нельзя отвечать пришельцам из Пустоты, нельзя смотреть им в глаза… Второе правило — нарушено, по собственной глупости разбита ненадёжная защита… От первого от не отступит.
Никогда.
Что бы ни случилось.
Главное — не слушать, не слушать этот ласковый, заботливый голос, не верить лживой сладкой жалости… Этому обволакивающему ядовитому покою…
Почти не осознавая, что делает, он нащупал ладонью бесполезный обломок кинжала. Стиснул непослушными пальцами, сильнее, ещё сильнее… Боль отрезвила — на миг. Слепящая, острая, она ещё принадлежала тому, живому и яростному миру, ей не было места в этом сером зыбком мареве. И он ухватился за неё, как утопающий в трясине за протянутую трухлявую ветку, как захваченный штормовым океаном пловец — за ненадёжную щепку, бессмысленную, неустойчивую, не способную уже спасти…
Ухватился — и со злой радостью увидел, как отшатнулся на шаг его сладкоречивый противник, кривясь от чего-то, что — быть может — тоже было болью.
Пошатнувшись, он поднялся на одно колено. Ладонь горела, словно в огне, обломок лезвия скользил в пальцах, липких от горячих быстрых струек. Мелькнул панический страх — не удержать, не суметь…
Мелькнул — и ушёл.