Элвир обессиленно смежил веки. Под безвольно раскинутыми руками ощущал живую прохладу влажной травы, сочувственное тепло нагретой за день земли… Защищаться уже не мог. Только держал, последней гаснущей искрой сознания держал невидимый кокон вокруг кромсающей его тело не-мёртвой твари. Не отпустить… Не дать уйти в живой беззащитный мир… Боль оглушала, не давала возможности даже послать зов братьям. Да и зачем? Он знал — не успеют. Вспыхнуло тоскливое чувство вины: «Подвёл…» Мучительный вздох оборвался, едва начавшись — горлом хлынуло горячее, солёное. Неважно. Ничего уже не важно. Главное — удержать…
Медленно, словно с трудом вырываясь из ледяных оков смерти, Элвир открыл глаза. Нашёл взглядом друзей. Дрогнули еле слышно бескровные губы:
— Маг… Что с Магом? Не слышу… его…
Денна осторожно опустил ладонь на раскрытую рану.
— Держим, — запнулся, вздохнув резко. И — ударом поддых, — пока…
«Что же ты делаешь, брат, что же ты с собой делаешь?! За что ты мучаешь себя?! Открой глаза! Сейчас, пока ещё не поздно, пока ещё не сомкнулась навек вокруг пустая серая хмарь! Ничего ведь больше не будет, никогда — открой глаза, пусть будет с тобой хотя бы Звезда… Открой глаза, Элвир!»
Слипшиеся ресницы дрогнули в почти зримом усилии — не поддаться, не послушаться звенящих отчаянием и горем голосов, не распахнуть глаза в последней, неосознанной надежде.
Намо долго молчал.
— Ты понимаешь, о чём просишь? — свистящим шёпотом выдохнул он наконец.
Мелькор не улыбнулся. Посмотрел на Владыку Судеб печально, тяжело.
— Понимаю, — наконец, тихим выдохом ветра колыхнулись тени Чертога. — Прости, брат. Я прошу — выбрать сторону…
В высоком зале единственной уцелевшей Башни было тихо. Медленно плывущие мимо луны облака бросали на пол зыбкие тени, и в колеблющемся хрустальном полусвете чертог казался миражом, призрачным видением. И миражом — горьким, несправедливым, мучительным миражом казался человек, спавший вечным сном на высоком каменном ложе. И не понять было в неверных лучах печальной царицы небес: лунное ли серебро заливает спящего, или это время и едкая горечь утрат выбелила чёрный шёлк спутанных волос? Пылинки ли дрожат в лунном свете, пляшут над неподвижным лицом покойного — или едва заметное дыхание тревожит мёртвую неподвижность погребального чертога?
…Он стоял на коленях, опустив голову на сложенные руки, и в полумраке сам казался — тенью среди теней, зыбким видением в этом царстве снов. Каменная статуя плакальщицы, что ставят в усыпальницах своих предков знатные гондорцы. Скорбящий призрак, застывший пред телом усопшего.
Он стоял на коленях, и стекающие на равнодушный камень волосы были — лунным серебром, стылой изморозью в скованных стужей листьях полыни. Казалось — он спит; но не бывает у спящих таких измученных, застывших в каменном мёртвом оцепенении горя лиц. И в первый, страшный миг вошедший задохнулся, не сразу осознав, что непоправимого не случилось, не умолкла в глубине сознания надорванная серебряная струна, что не мог — не сумел бы, даже если бы хотел — не почувствовать ухода того, кто сам был — частью души. Шагнул вперёд, запоздало осознавая: не холодное оцепенение последнего сна — боль, которой нет и не будет исхода, сковала черты вечно юного лица, и искрящаяся снежная изморозь, блестящая на острых слипшихся ресницах, давно должна была растаять в тепле летней южной полночи…
Он шагнул вперёд — и остановился, словно споткнувшись. Показалось — толкнуло в грудь невидимой ладонью. Упрямо, безнадёжно: «уходи».
Эта боль всегда была — общей, одной на всех, разделённой на восьмерых, но так и не ставшая за века хоть немного менее острой.
…Эта боль была сейчас — его, только его: седого юноши, застывшего на коленях рядом со смертным ложем того, кто был — другом и братом, кто продолжал спать вечным сном, в мучительном забытье между жизнью и смертью. Продолжал спать — потому что чуда, подаренного ушедшим за Грань Мелькором, не хватило на троих.
И сердце в груди смерзалось в колючий кровавый ком, не давая толком дышать.
«Уходи.»
Безмолвный — не стон — горький безмолвный выдох.
Из троих, находящихся в зале Башни, один был — лишним.
И пришедший знал, что уйти сейчас — сейчас, когда он не нужен, не должен быть здесь, когда общее горе превратилось в ледяной равнодушный кинжал, застрявший под сердцем, когда расплавленная едкая вина струится по жилам вместо крови, все больше разъедая и без того измученную бесконечными потерями душу…
…сейчас уйти — не имел права.
И тогда, когда тишина стала поистине мёртвой, превращаясь в ранящие стекляные осколки, разрывая, разрезая по живому сжимающееся от боли сердце — он стиснул зубы и шагнул. Вперёд. К застывшему возле мёртвого Короля седому мальчишке, медленно умирающему в стылом ранящем крошеве горя и вины.
Шагнул — не зная ещё, что говорить, и имеет ли право он, не меньше брата виноватый в продолжавшемся мёртвом сне Аргора, говорить — хоть что-нибудь?
Шагнул и понял: молчать больше нельзя.
Давило, стягивало невидимой удавкой горло.