Шелест металла сзади скорее ощутил кожей, как змея тепло, нежели услышал. Увидел — страх и лютую, непримиримую ненависть в прозрачных пустых глазах…
Непереносимо холодный осколок льда вдвинулся сзади в сердце. Оборвал дыхание на судорожном, неожиданно громком в вязкой тишине стоне. Князь пошатнулся. Надеялся на это — и всё равно невольно дёрнулся, глотнул смешанного с кровью свежего, невозможно холодного воздуха, и захлебнулся, и обвис на ледяном клинке, не слыша — ощущая всем телом ломкий металлический хруст. С облегчением осознавая: успели. Исполнили, что обещали.
Стиснул зубы, ожидая новой, запаздывающей почему-то боли…
…которая так и не пришла. Расслабились вздрагивающие окровавленные пальцы. Тупое жжение в покалеченном горле ещё задержалось — на миг, не желая уступать — и угасло, утекло, словно кровь из горсти. Показалось — чужая осторожная ладонь отвела в сторону предсмертную муку, выдернула, как тупую иглу из воспалённой раны, оставив ему растекающийся по телу холод — и не более.
…с почти слышимым треском лопнула липкая сеть, и отшатнулся — назад, прочь, в бездумной панике посланник Города.
…на миг позже, чем он сам понял, что — свободен.
Оглушающая слабость рухнула на плечи подобно мягкой кошачьей лапе. Подломились бессильно колени. Неожиданно сильные ледяные руки подхватили, не дали упасть. Поддержали безвольно запрокидывающуюся назад голову. Взглянули — в самое сердце, в суть души — светлые, переполненные болью и безнадёжной тоской глаза.
Сквозь нарастающий шум в ушах Князь услышал яростный, полный бессильной ненависти вопль — и улыбнулся через силу этим глазам, безмолвно благодаря за последний дар милосердия, на который не смел уже надеяться.
Улыбнулся — и рухнул в темноту, ввысь, в перевернутую чашу ночного неба.
В Песнь.
…и вскрикнула, страдальчески и горько, странная чёрная лютня в тонких руках, и вплелся в рыдания струн тихий стон тростниковой свирели, и встали вокруг стены хрупкого замка — призрачные, мерцающие, словно сотканные из зыбкого звёздного света…
На миг, самый последний, один-единственный миг он — вспомнил, осознал, и успел задохнуться от ужаса и мучительного сочувствия: зачем же ты, мальчик, зачем же ты сам…
Успел ещё — выдохнуть имя. Окликнуть в темноту, наугад, сквозь душную тоскливую пустоту, что все крепче смыкалась вокруг истерзанной, измученной бесконечными утратами души…
…прощения попросить уже — не успел.
И последним, что видели гаснущие глаза, было бездонное, до краёв полное звёзд небо.
Король-Надежда выполнил обещание, данное полторы тысячи лет назад.
…Седоволосый юноша медленно опустил неподвижное тело на измятую траву. Протянул ладонь к спокойному, застывшему в последнем сне лицу. Помедлил мгновение, словно не решаясь коснуться этой усталой благодарной улыбки, этих распахнутых в ночь глаз…
Убрал руку, так и не опустив мёртвому век.
И медленно, словно сам с трудом вырываясь из стылого холода последней Границы, поднял голову.
И отшатнулся, серея и судорожно пытаясь нашарить рукоять меча, Соото, разглядевший улыбку убийцы: горькую, измученную, беспомощную и страшную улыбку человека, разрушившего за спиной последний хрупкий мост.
— Война Стихий научила меня одному: врага нужно убивать. Если взял оружие в руки — бей… или умирай сам! Я был как ты, тоже — брошенный ученик, тоже — не мог убивать, не представлял себе, как можно отнять жизнь. Теперь я убью тебя!
Гэлленар говорил резко, зло, яростно размахивая мечом. Убеждая… себя?!.
— И стать… как ты?.. — с трудом выдохнул Элвир.
— Стать — как я! — с бешенством выкрикнул Гэлленар в ответ. — Да! Или никем не стать. Это ты, ты виноват, мальчишка, глупец! Я мог его спасти. Я мог дать ему силу, вечную жизнь — я мог дать ему власть!
Он замолчал, вдруг резко успокаиваясь. Улыбнулся — сладко, ласково.
— Бедный мальчик. Ты так боишься его потерять? Неужели тебе не жалко было — своими руками… Не важно. Мне жаль тебя, Кольценосец, дейсвтительно, жаль. Он снова вернётся — и тогда я вновь найду его… и всё равно заберу с собой. Он будет жить — жить вечно, свободный и счастливый. Не знаю, вспомнит ли о тебе… Наверное, нет.
Он непонимающе посмотрел на Элвира. По губам Короля-Надежды скользила горькая, какая-то очень понимающая улыбка.
— Что? — раздражённо бросил Гэлленар. — Ах, да… девять ступеней, девять колец… Она тоже говорила, что я проиграю. Она тогда много чего говорила, когда умирала… Не надейся, Король-Надежда. Она не вернётся, а если вернётся… какая разница? Я все равно успею первым. Он будет жить вечно. И спасу его — я. Не она.
Ухмыльнулся довольно, видя, как краткая судорога боли — боли, что не утихла, не могла утихнуть — за полтора тысячелетия — скользнула по юному лицу. Скользнула — и исчезла. Медленно опустились слабо вздрагивающие ресницы.
— Разве… в ступенях дело?.. — еле слышно выдохнул он, и не понял Гэлленар, что, о чём говорит умирающий Кольценосец.
Не-мёртвое существо деревянно, неловко шагнуло вперёд. Сверкнуло в свете звёзд тусклое лезвие меча, принятое из рук Гэлленара.