Встать на ноги казалось непосильной задачей. Невозможно. Просто — невозможно. Как нельзя дышать с вырванными лёгкими, видеть — с глазами, выжженными калёным железом…
…пошатнувшись, он встал. Проиграл, проиграл страшно, и одно лишь остаётся — постараться не унести с собой в бездну остальной мир. Но отдать нежити последнее, попрать свою честь, умереть на коленях, как трус, как смиренный слуга…
Он сдавленно застонал. Руки сводило от напряжения. Перехватил покрепче выскальзывающий из бессильных пальцев осколок моргульского клинка.
И, не давая себе опомниться, задуматься, повернул острым краем к себе.
Если тварь читает его мысли, этих прочитать — не должна успеть.
…Боль ударила оглушающим раскалённым бичом. Князь захлебнулся ей, как кровью, шатнулся вперёд, слепо, обморочно, немыслимым усилием удерживаясь на ослабевших ногах. И ударил вновь, и ещё раз, вскользь, не попадая трясущейся рукой по заветной жиле, и понимая в слепой агонии, что шанс будет — только один, другого никто не даст…
Четвёртого удара — не получилось. Вкрадчивые липкие нити вдруг натянулись, захлестнули, словно удавка, притиснули бессильно дёрнувшиеся руки к телу. Глухо звякнул, теряясь в траве, спасительный осколок. Князь рванулся, забился яростно, отчаянно, чувствуя, как ускользает последний призрачный шанс — не спастись, нет — спасти других, тех, за чьи жизни он отвечает…
Муха, ещё не понимающая, что её уже едят, оса с вырванным жалом…
Сжималась паутина, и всё плотнее становился невидимый мягкий кокон, и всё громче, всё навязчивее звучал в ушах вкрадчивый ласковый голос: «покорись… не сопротивляйся… будь как мы, будь одним из нас…» Склизкий холод обнял изрезанное горло, и он с тошнотворной слабостью отчаяния понял, что хлынувшая было освобождённой волной кровь сворачивается, схватывается коркой, липким вязким студнем… Замедляется, всё медленнее, всё ленивее бьётся сердце, стремясь не остановиться — покориться чужому убаюкивающему напеву. И медленно, почти нежно вливается в слабеющие тело и душу тошнотворный сладостный яд.
И князь, обвисая бессильно в тугих липких путах, осознал: не сумел. Подвёл.
«Отец… прости…»
Беззвучный стон так и не вырвался из раненого горла. Только шевельнулись слабо немеющие губы — тяжело, неохотно, словно тоже уже превратились в неподатливую гниющую массу.
А враг вдруг оказался совсем близко, и Князь мысленно содрогнулся от омерзения, разглядев наконец его глаза: прозрачные, по-эльфийски глубокие… пустые, как сухая раковина жемчужницы.
— Ты глупец, Тано! — прошипел пришелец из Пустоты — прямо в лицо. — Я делаю это ради тебя! Достаточно, я больше не буду смотреть, как ты мучаешь себя!
Он не ответил. Не мог бы, даже если бы хотел. В памяти сонно трепыхнулось беспомощное: «не смотреть… в глаза не смотреть…» Умерло бессильно, осело на дно души гниющим трупом осознания: уже неважно. Ничто уже неважно.
Навсегда.
А безумный (эльф? Человек? Не-мёртвый морок Белого Города?) продолжал говорить, яростно, страстно, захлёбываясь словами, говорить, как мог бы — признаваться в любви:
— Ты снова будешь бессмертным, Тано, ты будешь всемогущим, ты уничтожишь всех, кто хоть когда-либо посмел поднять на тебя руку! А я… я буду с тобой, Тано, всегда с тобой. Это просто слабая человеческая плоть, она делает тебя безумным! Неужели для тебя смерть — лучше вечной жизни, вечного счастья? Неважно. Я спасу тебя. Не бойся, это не страшно, только немного боли — и ты вновь станешь собой. Эта плоть слаба, так слаба, но я знаю, что делать, как вернуть тебе могущество, это так просто — я покажу тебе… Просто перестань сопротивляться, зачем ты терзаешь себя!
Последние слова он выкрикнул — исступлённо, почти с отчаянием, и огромного труда стоило напомнить себе, что это — ложь, ложь до последнего звука, безумные посулы глупца, толкающего путника в костёр, чтобы согреть.
«Где же вы…» — с безнадёжной угасающей тоской не прошептал — подумал Князь. — «Где же вы, ведь обещали…» Знал — поздно. Свой бой у гостей из Мордора, своя беда. И не глупо ли было — надеяться, что Тьма поможет там, где бессильным оказался Свет?
Всё прочнее были липкие путы, всё гуще тлетворная ядовитая сладость в гаснущем сознании… Лихорадочно блестящие пустые глаза — совсем близко, и не было сил отстраниться, и надежда умерла, осыпалась хрупким песочным замком, и осталось только отчаяние: глухое, отупляющее…
Отчаяние — и боль.
…и та, что терзала разорванное горло, казалась ничем по сравнению с ядовитой клыкастой тварью, всё глубже вгрызающейся в сердце.
Не сразу понял, что случилось: словно толкнул в спину холодный ветер, и в бессильной злобе отшатнулся ласково разглядывающий свою жертву прекрасный паук, и дрогнула липкая сеть, словно живое существо, охваченное страхом.
…А миг спустя на плечо легла тонкая, обжигающая холодом ладонь. И морозной свежестью зимнего утра коснулось затылка тихое дыхание, расплетая — лишь на миг — липкие жадные сети вокруг тонущей в Пустоте души.
— Прости, — тихо, с горьким сочувствием шепнул в ухо незнакомый юный голос.