Когда зыбкий предутренний полусвет неуверенно коснулся витражного стекла, Ортхэннэр осторожно убрал ладонь и неслышно, опасаясь потревожить погружённого в сон ученика, поднялся на ноги. Элвир выглядел спокойным, ни тени давешнего слепого отчаяния не читалось на его лице. Лишь ладонь — левая, отягощённая холодом простого железного кольца с чёрным морионом, стиснута судорожно, словно всё ещё противясь попыткам Ортхэннэра сорвать с руки ученика чуть было не отнявшую разум драгоценность. Не осознанный жест — безотчётное, нерассудочное усилие тела, с трудом выдержавшего обжигающий удар прозрения. Тонкие пальцы побелели от напряжения, даже кожа на костяшках, казалось, выцвела, утратила все краски.
— Учитель, — негромко донеслось сзади, и Ортхэннэр рывком обернулся: было что-то в юном голосе, что-то, что заставило тревожно дрогнуть внутри ту тонкую поющую струну, что протянулась со вчерашнего дня между его фэа и фэа ученика.
И замер.
Элвир стоял, выпрямившись, как струна: кулаки стиснуты так, что побелели пальцы, на запрокинутом, смертельно бледном лице — упрямство и спокойная, твёрдая решимость. Лишь сомкнуты до синевы бледные губы, да дрожащие едва заметно ресницы выдают мучающий его страх.
Нахмурился, не в силах осознать, что изменилось, но чувствуя в замершем на пороге юноше — не надлом, нет… Горечь, обречённое осознание чего-то, что заставляет сбоить сердце и обрываться дыхание, невыносимо-тонкая игла старательно подавляемого страха…
Ломкое, болезненное дребезжание перетянутой до предела струны.
Поймав его взгляд, Элвир через силу улыбнулся, и, глубоко вздохнув, шагнул вперёд.
— Учитель, я готов…
И было что-то в его спокойном голосе такое, что заставило Ортхэннэра тревожно нахмуриться.
— О чём ты, Элвир?
Странник медленно поднял руку, на которой тускло сиял крошечной звездой чёрный морион.
— О цене, — тихо откликнулся он.
Резко шагнув вперёд, он схватил юного странника за плечи — Элвир вздрогнул едва заметно, но и только.
— Ты понимаешь, о чём говоришь?
…Он замолчал, не зная, как объяснить.
И вдруг, осознав, в одной вспышке, что — и как — должен говорить, решительно направился в кузницу, знаком призвав Элвира следовать за собой.
Замер на миг, прислушиваясь к внятной без слов песне металла — и безошибочно вытащил из груды железа тонкий обоюдоострый клинок. Первый, откованный Кхамулом — жертва неопытности, упрямства и нетерпеливой уверенности в своих силах. Почти готовый… испорченный на последних шагах. Он редко хранил неудавшиеся изделия, предпочитая перековывать, исправлять, испытывая почти физическую боль от надломленной, незавершённой музыки вещи, неспособной исполнить своё предназначение. Но этот меч — сохранил, хоть осознавший свою ошибку Маг и порывался бросить свидетельство своей неудачи в горн. Сохранил, сам не зная, почему; словно кто-то шепнул, останавливая протянутую к покалеченному клинку руку: «не торопись…»
И вот — теперь пришёл его час.
…Погружённый в свои мысли, он вернулся в кузню. Странник ждал его у окна, хмурясь удивлённо и немного тревожно. Не объясняя ничего, Ортхэннэр протянул клинок Элвиру:
— Что не так с этим мечом?
В светлых глазах мелькнула растерянность, почти испуг.
— Учитель, я… Я ничего не знаю о кузнечном деле… — начал было говорить тот; замолчал на полуслове, остановленный не жестом даже — взглядом Ортхэннэра.
Нехотя протянул руки, принимая в ладони непривычную тяжесть оружия. Закусил губу, словно холодная сталь обожгла его.
— Неважно, — дождавшись, пока юноша вновь поднимет на него голову, негромко проговорил чёрный Майа. — Не нужно думать. Просто прислушайся. Это ведь твой дар, твой, не Кольца — ты всегда это умел, даже не зная собственных сил… А сейчас твой дар раскрывается — просто не нужно мешать ему. Прислушайся, о чём говорит тебе металл. Скажи мне, в чём его боль?
Элвир, не отрываясь, смотрел ему в глаза; на какой-то миг Ортхэннэру стало страшно — показалось, что он ошибся, поспешил, что сейчас его воля, его сила подчинит слишком юную, не успевшую ещё узнать жизни душу…
Миг — и наваждение миновало. Элвир нахмурился, обдумывая услышанное, кивнул серьёзно, опустил голову… Дрогнули густые светлые ресницы. Он неуверенно, словно через силу вспоминая, для чего потребна рифлёная рукоять, перехватил клинок. Провёл пальцами свободной руки по плоскости лезвия — осторожно, почти не касаясь, прислушиваясь к чему-то зыбкому, недоступному для большинства людей…
— Мне кажется, он не доделан… — медленно, как будто в полусне, прошептал он наконец. — Это как музыка, только последние аккорды молчат, и ему больно, он хочет быть цельным — и не может…
Беспомощно вскинул голову, с непониманием глядя на Ортхэннэра.
— Разве так бывает, Учитель?!
— Бывает, — невесело усмехнулся майа. Протянул руку и бережно принял у юноши меч. Повторил тихо, едва слышно. — Порой так бывает и с людьми…
В кузнице повисла тишина. Двое — майа и человек, ровесник мира и мальчишка, едва разменявший второй десяток — смотрели на тускло блестящий клинок, и казалось, мысли их сплетаются, сплавляются, превращаются в одно целое.