Элвир нарушил молчание первым.
— Я понял, — сказал он, и голос его был серьёзен и задумчив. — Мне кажется, я понял, Учитель. Я — как этот меч: переступить Грань сейчас, с твоей помощью, будет легко, легче, чем ждать своей судьбы, день за днём, год за годом, ждать и бояться её. Но на что я буду годен тогда? Я понял — этот меч закалили слишком рано… раньше, чем пламя успело сделать его клинком, а не просто куском железа. Я… учитель, что с тобой?!
Ортхэннэр рывком отвернулся. Прошёл к окну, тяжело опёрся руками о подоконник, закрыл глаза, успокаивая вдруг больно дёрнувшееся в груди сердце.
«Неужели всё будет — так? Не верю, не хочу верить! Ведь всё может ещё сложиться иначе, и иным будет его путь, путь и конец этого пути… Или — лгу себе? Своей рукой толкаю его навстречу гибели, что придёт — не сейчас, легко и невесомо, словно зыбкий предутренний сон, но — станет бесконечной, вытягивающей силы и мужество агонией? Неужели нет другого пути?..»
Знал — нет. Тысячи путей, тысячи судеб… но лишь одна светится ясной звездой Надежды, лишь одна обещает — не спасение для мира, лишь хрупкий, почти невероятный шанс. Лишь одна, что будет медленно, по капле высасывать из юного тела и слишком рано повзрослевшей души жизнь, пока не останется ничего — ни страха, ни желания жить, ни гордости… Что останется — тогда? Останется ли — хоть что-нибудь?..
Элвир же, тревожно глядя ему в спину, нахмурился, порывисто шагнул вперёд. Замер, не смея подойти, чувствуя, что ту боль, что рвёт сейчас сердце, Учитель не позволит разделить, даже прикоснуться — не позволит.
Странник уходил. И ярко сияла, осеняя его путь, Звезда. Словно путеводный маяк, светящий тем, кто уходит, чтобы вернуться.
Неслышно подошел, остановился сзади Маг.
— Учитель, — поколебавшись, тихо окликнул он, — ты думаешь, он сумеет добраться домой? И… И что он вернётся сюда?
Саурон помолчал.
— Да. Я вижу — его путь оборвется скоро, но еще не завтра. Времени хватит.
Маг вздохнул. Поёжился от вечерней прохлады, неуютно пряча под плащ тощие руки.
— Откуда это? То, что сидит в нем — не болезнь. Мне показалось, что это… — он запнулся. — Что это родственно твари из Белого Города.
Ортхэннер коротко взглянул на Мага — и вновь отвернулся к окну.
— Можно сказать и так…
Он вновь перевёл взгляд на равнину, туда, где даже зоркие глаза Чёрного Майа уже не могли разглядеть удаляющуюся хрупкую фигуру. Вздохнул. Нахмурился, словно не уверенный, стоит ли говорить, доверять чужим ушам горькую и тягостную тайну — и тяжело, неохотно заговорил.
— Когда-то один из его предков был исцелен Мелькором, — медленно, словно с трудом возвращаясь из глубин памяти в настоящее, произнёс Ортхэннер, — обычный человек… не воин — да и не было в его земле никогда воинов. Рыбак, разбившийся о скалы. Кому он мог помешать? Но когда…
Он умолк, тяжело прикрыв глаза. Продолжил после паузы — глухо, через силу:
— Им мало было пленить — его. Не просто казнь — урок всем живущим: вот что будет, если водиться с Врагом всего живого… Через несколько лет после падения Твердыни те, кто выжил, внезапно стали погибать. Несчастные случаи, болезни, с которыми не могли справиться лучшие лекари, просто — нежелание жить… Тогда-то кое-где вновь заговорили о «Морготовой порче»…
Кхамул вздрогнул — такой болью и непримиримой ненавистью плеснуло от этих слов. Он смотрел вниз, на равнину; и сейчас был рад, что не видит глаз Черного Майа. А Ортхэннер продолжал говорить — устало, с глухой, пропитанной болью тоской.
— Люди, Маг. Обычные люди. Многие никогда не брали в руки оружие: летописцы, кузнецы, лекари… Не болезнь — проклятие. Воистину, порча. Насланная «благими Валар» за то, что были рядом с Мелькором. За то, что унесли с собой отсвет его любви. Несколько столетий я искал ответ, пытался развязать этот проклятый узел. Бесполезно. Мор стих сам, спустя несколько десятилетий: когда умерли те, кто жил в Твердыне. Я надеялся, что болезнь не наследуется… Но спустя полсотни лет всё началось сначала. И ещё через двадцать. И через сотню… Не в каждом роду — лишь среди потомков тех, в ком огонь пылал слишком ярко, кто не желал забывать, кто всё ещё продолжал ждать — вопреки всему… Лишь в тех, кто и сам горел ярко, как падающая звезда — сжигая себя в стремлении осветить путь другим. И они сгорали, сгорали в муках, а я ничем не мог им помочь…
Он осёкся, словно задохнувшись холодным ночным воздухом. Помолчал. Маг стоял, не смея шевельнуться, не смея разорвать эту горькую исповедь. А Ортхэннер медленно, незряче сжал правую руку в кулак. Опустил взгляд, словно тонкий золотой ободок на пальце вдруг обжёг, выдернул из воспоминаний. Усмехнулся невесело, зло: