Удар настолько быстр, что кажется вспышкой молнии. Ледяной клинок нащупывает острием сердце — и возвращается в ножны раньше, чем оно успевает остановиться.
Ортхэннер постоял над неподвижным телом, вслушиваясь во что-то, внятное лишь ему. Наклонился и, помедлив, одним рывком выдернул глубоко засевшую стрелу.
Потом неторопливо опустился на землю, сложил руки на коленях и закрыл глаза.
Медленно посветлело небо. Истаял в розовой дымке усеченный серп луны, пылающий огненный шар встал лесом, залил землю расплавленным золотом, укоротил тени до коротких росчерков и медленно, неохотно угас. И еще раз. И еще.
Когда третий день склонился к закату, одна из неподвижных фигур наконец шевельнулась. Любопытная сорока, настороженно косящая блестящим глазом, заполошно забила крыльями, скрылась среди ветвей. Ортхэннер улыбнулся — слабой, усталой, облегченной улыбкой. Словно услышал что-то, чего давно ожидал.
И легко, одним слитным движением, поднялся на ноги.
Миг спустя сидящий у древнего алтаря мертвец вдруг вздрогнул. Безмятежную тишину разорвал звук громкого, частого дыхания. Поднялась и опустилась грудь — быстро, судорожно, неровно. Словно с трудом вынырнувший из пучины пловец жадно хватает воздух, захлебываясь, не успевая надышаться, не веря еще, что все-таки выплыл. Вскинулась ладонь, неосознанно прижимаясь к подреберью, там, где белел грубый валик свежего рубца. Ярко блеснул в закатных лучах туманный голубой камень в тонком кольце.
…Моро медленно, с немым вопросом в глазах, поднял голову. Стоящий над ним Ортхэннер протянул ему руку.
— С возвращением, — тихо произнес он.
Встретил взгляд Провидца: плывущий, растерянный, словно у новорожденного — да так оно и было. Медленно, очень медленно в этом взгляде разгоралось — не понимание даже. Знание.
Моро слабо улыбнулся.
Принял протянутую руку, больше не кажущуюся холодной, и неловко, словно мороз межзвездных просторов еще не до конца отпустил его, поднялся на ноги. Саурон усмехнулся. Вскинул ладони к небу, прикрывая на миг глаза. И набросил на плечи провидцу тяжелый черный плащ с меховым подбоем.
— Вряд ли ты захочешь искать остатки своей одежды, — негромко, с легкой иронией прокомментировал он.
Моро молча склонил голову.
— Я видел звезды, — просто сказал он.
И почему-то это не показалось неуместным.
Ортхэннер кивнул.
— Ты вырвался за Стену Ночи. Тварь могла бы сбежать, скрыться опять в менгире — если бы не кольцо. И — твое решение.
Сведенные к переносице черные тонкие брови, напряженное раздумье.
— Значит, и это было предопределено? Мой плен, и выбор, и твой приход? Но — кем?
Майа помолчал.
— Не думаю, что предопределено было именно — это. Ты видел — у каждого исхода не один путь. Но, наверное, тот, кто мог бы избрать иную дорогу, просто не сумел бы принять кольца… Ты выбираешь путь — но и он выбирает тебя…
Колдовские глаза белого тигра. Гневно трясущийся палец старика-отшельника: «Прочь, мерзкий трус!». Иной — не сумел бы? Страх своей судьбы, страх будущего — лишь для того, чтобы годы спустя сделать всего один правильный шаг? Судьба или — борьба с судьбой?
Он знал, что никогда не решится задать этого вопроса.
— Ты знал, что я выберу такую смерть? — спросил он вместо этого.
Черный майа покачал головой.
— Откуда? Ты видишь дальше и больше меня. Если и ты не предугадал до конца… Но я знал, что однажды ты шагнешь за грань — и вернешься. Знал, что не совершишь подлости — иначе Арта не приняла бы, не позволила бы найти обратную дорогу. Можешь считать это предвидением. В этом смысле — да, пожалуй, знал. Не знал — как. Каждый раз хочу помочь… Но почему-то всегда получается, что единственно верный путь ведет через боль и страх. Или — так и должно быть? Последняя проверка для тех, кому назначено хранить этот мир?
Последние слова он произнес еле слышно, скорее для себя, чем для Моро. Но тот услышал. И — не осознав еще, что видит, заговорил, сам оцепенев от смысла собственных слов:
— Не проверка… Откуп. Мир… неполон. Рассечен надвое. То, что должно быть частями целого, противостоит друг другу. Мы еще не хранители — костыли, поддерживающие искалеченную плоть. Но где взять истинную силу, чтобы оживить умирающее сердце мира? Великий Замысел никому не позволит стать целым. Лишь выйдя за пределы Арты, можно обрести недостающее. Но разве мертвое может хранить? Мы — граница. Соединение двух пределов. Боль помогает сбросить оковы. Так трудно — вырваться за Грань… И еще труднее — вернуться. Но как иначе скрепить разъятое? Кровь — выкуп за жизнь Ее, заслон на пути Замысла. Каждому — свой путь, и всем — один. Боль, любовь и память, раскаленными оковами на руках — не забыть, не предать, не уйти…
Он вздрогнул, осознав, что только что сказал. Ортхэннер стоял, закрыв глаза; плотно сомкнутые ресницы на окаменевшем лице едва заметно подрагивали.
Повисло долгое молчание. Наконец Моро замедленно, словно пробуждаясь от сна, опустил голову.
— Повелитель… Прости.
Тот тяжело поднял веки. Улыбнулся — беспомощной, растеряно-горькой улыбкой.
— Что ж… Значит, все было не зря.
Встряхнул головой.