— Надеюсь, однажды вы перестанете быть только костылями… — тихо проговорил он наконец.
И решительно положил ладонь на плечо Провидца.
— Пойдем домой, Моро…
Взметнулся над травой упругий порыв ветра. И — нет никого на поляне, лишь шесть мертвых тел. Напоминание о разыгравшейся трагедии, чуть было не стоившей жизни целому краю.
И любопытная, настороженно прыгающая по траве сорока.
У младенца были совиные глаза: круглые, медово-жёлтые. Яркие, как обкатанный морем камень, что часто находят на побережье после шторма. Удивительным это было, удивительным и почти невозможным: сын сероглазого отца, сероглазой матери… Полсотни лет прошло со смерти Лхайри, золотоглазого вождя, что привёл свой народ в эти земли от стен обречённой Твердыни. Трое сыновей у него было и две дочери; все — с серыми, словно северное море, глазами. Никто не унаследовал ночной крови Иллайнис. И говорили тогда — тихо, шёпотом, не решаясь произнести страшное вслух: то кара богов отступникам, оставившим своих братьев, оставивших Учителя… Горькие это были речи, безнадёжные, и мало кто верил им — а всё ж таки, нет-нет да скользила ядовитой змейкой тяжкое слово: «воздаяние».
И ещё, совсем уж шёпотом: «проклятье»…
И было дело — и впрямь стали поговаривать о порче, о недобром роке, нависшим над Кланами: слишком часто гибли те, кто жил прежде в Твердыне, слишком часто и непонятно… Словно — вытекло, развеялось что-то, что давало им силы жить. Воля ли Тёмного Властелина вела их к раннему Уходу, боль ли утраты?..
Но — было и прошло. Когда родился нынешний вождь, никто уже не удивился и не огорчился. Да были ли они вообще, вожди с совиными глазами, или — стариковские байки всё?..
И вот, неожиданно, праправнук, седьмая вода на киселе… Кто-то из сородичей нахмурился было тревожно: дескать, недобрый знак — возрождение древней крови в ребёнке, родившемся спустя полвека после падения Твердыни Севера. Не ждёт ли
Шептунов, впрочем, быстро заткнули. Да и немного их было, шептунов. Большинство сородичей радовались за своего вождя, радовались и гордились, и говорили: воистину праведен и справедлив Андар, если Ночная Птица подарила его сыну своё благословение. И думалось многим: что, если и впрямь это знак добрых перемен? Ведь, из песни слов не выкинешь, среди Кланов поползли было слухи, что вырождается род Летописцев. Но — было и прошло. Хватило напоминания о братстве, что до сих пор связывало семь племён, чтобы заткнуть охальника. Его — да тяжёлого кулака Нано иро-Бьёрга: быстр был вождь клана Медведя, быстр и умён — Андар только начал вставать, только осознал, чем грозит Кланам возможная распря, а болтун уже летел. Далеко летел, красиво. Повторять его опыт никто не захотел.
Кто-то из молодых ворчал ещё какое-то время, но кто их слушал, дерзких юнцов, не видевших своими глазами Замка Ночи, не знавших крепости уз т'айро-ири?.. Не оскудела мудрость правителей и советников, не ослабели руки воинов, не стал менее острым слух охотников из племени Совы, и чёрный меч, родовой меч вождей, по-прежнему был на страже закона…
И всё же, кто знает — быть может, и правы были в чём-то сомневающиеся? Сколько лет прошло со дня Исхода… Расцвели за это время земли, куда привёл свой народ Лхайни, младший брат вождя, оставшегося с Учителем на последний безнадёжный бой. Но и потеряно без возврата было многое.
…Золотоглазый младенец, ещё не имеющий имени, не знал, какой переполох принёс он в родной Клан своим появлением на свет. Он почти не плакал, начиная недовольно кряхтеть лишь тогда, когда его отнимали от груди, и мать нарадоваться не могла на спокойного, не в пример шумным старшим братьям, малыша. Первенец-то попил кровушки, покуда не подрос — да и тогда смирным нравом не отличался, как ни окорачивал его отец. Потому и сгинул так глупо и страшно — дитя моё, боль моя… Этому злая судьба не грозит: с рук не спустит, глаз не отведёт, никому не отдаст — ни зверю, ни мору, ни людям лихим… И прятал в густой бороде улыбку вождь, любуясь своей супругой. Позднее, нежданное материнство удивительно преобразило её, отняв без следа десяток горьких лет, лёгших снегом на тёмные волосы. Сейчас она казалось удивительно похожей на ту юную и бесконечно счастливую девушку, которую он увидел когда-то на ярмарке. Увидел — и не смог уже отвести взгляда.
Видящий, приглашённый, по традиции, на имянаречение, долго смотрел ребёнку в лицо. Сухие, морщинистые, как кора дуба, руки бережно держали сердито хныкающий свёрток, и непроницаемым был взгляд старика. Но мгновения текли, а с плотно сжатых губ Видящего не сходило ни привычного благословения, ни пророчества, что редко, но всё же случалось. И побледнела счастливая мать, увидев, как потемнело лицо старого провидца. Казалось, узрел он что-то, что причинило ему боль…
Однако слово ещё не было сказано, и не посмел никто нарушить молчание.