Денна вдруг резко остановился, вглядываясь в воина из второго ряда. Прищурился гневно — пожилой ханаттанайн, напротив которого замер принц, неуютно поёжился, глядя, как сжались в тонкую линию серые от усталости губы военачальника. А Денна уже стремительно протянул руку: молодой воин, выдернутый прямо из-за спин стоящих впереди соратников, испуганно ахнул, вскинул на своего командира отчаянные глаза. Потупился виновато.
— Аргена, — хмуро произнёс сын короля, разглядывая заалевшие щеки мальчишки. — Ты, должно быть, успел за последние дни жениться… и стать счастливым отцом? Что же ты не рассказал мне о своей радости, или я обидел тебя чем-то?
Полюбовался на склонённую голову юного ханаттанайн. На строй, неуютно ёжащийся под тяжлым решительным взглядом. Снова на Аргену.
— На корабль, — тихо, жёстко повторил он. И на этот раз ослушаться приказа юноша не осмелился. А Денна ещё раз оглядел своих воинов, задерживая взгляд на каждом лице — и мало нашлось тех, кто смог выдержать измученный этот, гневный и полный решимости взгляд.
— Вы слышали приказ, — прошелестел в утреннем сумраке глухой голос. И тех, кто осмелился не расслышать его, не нашлось тоже. — Неженатые, единственные сыновья в семье, бездетные — на корабль!
Помолчал, вглядываясь во что-то, видимое лишь ему.
И устало закончил:
— Те, кто надеется, что я не вспомню их в толпе — тоже. Не тратьте моё время… и мои силы, друзья.
Вдруг — словно выдернули струну: опустил тяжело веки, ссутулился устало.
— У меня их и так осталось немного…
Возразить не осмелился никто. Тишина висела над портом — горькая, тяжёлая, дышащая железом и кровью тишина. И прошла, казалось, вечность, прежде чем кто-то из оставшихся в строю нашёл себе силы шевельнуться, и шагнуть вперёд, раздвигая первые ряды… И чутко вздрогнули густые ресницы Денны, когда первый из уходящих, запнувшись, вышел из строя, и тяжёлые чеканные шаги заметались между опустелыми каменными домами, окружавшими площадь. Вздрогнули — но не поднялись.
…Молча, поднимая глаз, проходили они мимо неподвижного командира, и не было сил оглянуться, прощаясь навес с остающимися на площади друзьями, и не было мужества произнести хоть слово, разрушить эту страшную обречённую тишину.
…Он сам не замечал, как тает в нём ненависть к хозяевам этой земли. С каждым разом он всё дальше заходил в земли, испокон веку принадлежащие Низшим, и всё меньше оставалось в его душе брезгливого насмешливого презрения, свойственного сыну Эленны, и всё острее росли в сердце восхищение этим стойким народом и тягостная, горькая вина: они ничем не хуже нас… Почему тогда — «низшие», какое у них право судить и повелевать?..
Это было неизбежно. И всё-таки, когда впереди вырос хрупкий чёрный замок с пронзающими облака тонкими башнями, он вздрогнул и остановился, с болезненным каким-то изумлением разглядывая крепость Врага.
Они смотрели в глаза друг другу — и молчали. И напряжённо, тревожно молчала поющая меж тающими в высоте стенами ночь, прислушиваясь к тому, что только-только начинало сплетаться в невидимый пока гобелен будущего.
— Судьба… — тихо, словно не веря себе, проговорил наконец Саурон, и ярко сверкнул венец-звезда в прибитых инеем волосах. Проговорил удивленно и облегченно — словно свершилось что-то, чего давно ждал и на что уже перестал надеяться.
Нуменорец непонимающе нахмурил брови. Вопросы крутились на языке; он промолчал. Сейчас не время — чувствовал он каким глубинным, нерассудочным чувством. Что-то рождалось в нём, медленно и неуверенно, и поющая под сводами замка свирель была — одно с тем, кто стоял сейчас перед ним, и ему казалось, что сам он тает в этом призрачном рыдании ветра… Тает — и наконец становится собой.
А Саурон улыбнулся — тепло и немного печально. Кивнул, как старому знакомому:
— Я давно ждал тебя…
Протянул руку, приглашая подойти. И он шагнул вперёд, ощущая, как с каждым шагом теряется в темноте за спиной что-то, что прежде казалось важным, что-то, становящееся пустым шелестом ореховой скорлупы под ногой…
— Не живые, и не мёртвые… — задумчиво процитировал нуменорец. Гортхауэр задумался на минуту:
— Можно сказать и так… Хотя, всё-таки, это неверно. Не живые и не мёртвые — значит, не принадлежащие ни одному миру… Не-живые. Нет… Всё наоборот. И живые, и мёртвые — одновременно. Принявшие смерть — и сумевшие не раствориться в ней, сохранить себя.
Саурон прошёлся по комнате — крылом взметнулся тяжёлый плащ — остановился у бойницы, невидяще глядя на багровое зарево Ородруина…
…Элендил, оцепенев, смотрел над вздымающуюся над мачтой исполинскую волну — неторопливую, величественную… Беспощадную. Хотел — крикнуть; не издал ни звука. Знал — бесполезно. От гнева Валар не спасут ни мастерство опытных корабелов, ни в спешке обрубленный парус, ни даже совершенная, для борьбы с неспокойным западным океаном предназначенная, конструкция тяжёлых военных кораблей.