…Он был высок — человек, что безжизненно лежал сейчас на песке — выщербленный клинок, изломанная игрушка великанского ребёнка. Высок и, должно быть, некогда был красив; когда-то — до того, как выгоревший огонь лёг на смоляные волосы стылым серым пеплом. До того, как горькие морщины изуродовали тонкое, словно вовсе не имеющее возраста лицо. Кем он был? Воином? Корабелом? Бродячим менестрелем, одним из тех, что бродили из края в край по просторам средиземья, нигде не стремясь задержаться? Вряд ли простым пахарем. Пальцы, в предсмертном усилии впившиеся в рыхлый песок, казались тонкими и хрупкими; но внимательный взгляд мог бы рассмотреть на них едва заметные мозоли от клинка. Впрочем, и узкое золотое кольцо, охватывающее указательный палец правой руки, никак не могло принадлежать простолюдину. Будь на пустынном берегу хоть кто-нибудь, кто мог бы присмотреться к одинокому утопленнику…
…Волна с тихим шипением откатилась — притихла в страхе, в виноватом тихом ропоте, трогая холодными пенными пальцами распластанную на песке фигуру. Подползла виновато, как чувствующий свою вину пёс, робко лизнула босые ноги утопленника. И вновь, словно устрашившись собственной смелости, вновь поспешно отступила, не смея тревожить неподвижное тело.
Отгремевший невиданный шторм усыпал берег грудами гниющих водорослей и телами морских обитателей, тех, кто не успел или не смог уйти на глубину, спасаясь от не знающей пощады Волны.
…Волна, вновь накатившись на берег, робко толкнула утопленника в спину, прокатилась через тело, захлестнув его с головой и на миг взметнув на гребне густо припорошенные сединой спутанные волосы. И бледные тонкие пальцы вдруг медленно сжались, глубже зарываясь в мокрый песок.
…Нуменорец лежал навзничь, невидяще глядя в пустоту. Стальные, цвета северного океана, глаза были открыты, но не было в них ни искры жизни, ни проблеска мысли. Сильные руки, привычные и к мечу, и к перу, безвольно лежали вдоль тела; с некоторых пор братья старались укладывать его так, чтобы долгая неподвижность не причиняла лишних страданий равнодушному ко всему телу — страданий, которых он, погружённый в тягостное полузабытье, все равно не ощущал… А если бы ощутил, должно быть, приветствовал бы, как доброго друга. Они понимали это — все восемь, без слов, так и не найдя в себе сил сказать вслух то, что жгло души Хранителей, не сумевших сохранить. Понимали; и всё равно не могли перестать надеяться. Единственное, что они могли сейчас сделать для своего друга и короля. Надеяться.
И ждать.
Хотя долгое ожидание с каждым днём всё больше казалось безнадёжным, и беспомощно, слепо смотрел в темноту седовласый юноша, раз за разом обращая зов в глухую безжизненную пустоту…
Ортхэннэр медленно шагнул вперёд, к безучастному человеку. И осторожно опустил ладонь на его лоб.
…Никто из них не мог бы, наверное, внятно объяснить, что заставило их сойти с тракта и, преодолевая сопротивление коней, углубиться в заснеженный лес. Едва заметная, практически звериная тропа петляла, то и дело почти целиком скрываясь под низко склоняющимися еловыми лапами. Стоило поспешить, чтобы до темноты успеть добраться до жилья: ещё одна ночь в трескучем морозе северной зимы не прельщала ни одного из них. Даром что Хонахт первые сорок лет своей жизни иных зим и не видел, а Аргор просто считал ниже своего нуменорского достоинства обращать внимание на тяготы пути.
Это было похоже, наверное, на плач. Словно кто-то резко дёрнул струну, но, вместо того чтобы позволить её прозвучать, тут же прижал ладонью, и певучий звон оборвался дребезжащим стоном. Только слышался этот стон не ушами, а… Кто мог бы сказать, чем? Братья чувствовали этот отчаянный, угасающий звук — словно оклик, словно мольба о помощи: безнадёжная, измученная…
Ощущающие мир куда тоньше, чем обычные смертные и бессмертные, они могли бы просто пройти мимо. Целые города тонут в огне и крови, неумолчный, отчаянный вопль звучит, не смолкая — если прислушиваться, сойдёшь с ума, будь ты хоть сто раз Кольценосец. Кто-то, возможно, попал в беду здесь, рядом; но он ли один? На всех не хватит ни огня в сердце, ни крови в жилах…
Утром они миновали сожжённый хутор. Уже третий за последнюю дюжину дней. Выживших не нашли: кто мог уйти сам, спрятался у более везучих или лучше укреплённых соседей.
Кто не смог…
Хоронить павших по всем правилам не было ни времени, ни сил. Только и сумели, что снести тела убитых в самый крупный, не до конца прогоревший дом да произнести короткое напутственное слово. А потом — вспыхнули ярче зелёные глаза на перстне Хоханта, рухнула с небес бездымная молния — наполовину обугленные балки вспыхнули ещё раз, бездымным колдовским огнём. Прогорело быстро…
Друг другу в глаза они старались не смотреть: среди погибших почти не было воинов — женщины, старики, совсем маленькие дети… Мужчин увело немирье. Два дополнительных меча могли бы спасти этот хутор, а то и проредить под ноль чисто нападавших. Но — задержались в пути, опоздали на половину суток…