Хонахт открыл глаза. И в первый миг не сразу вспомнил, где он находится. Он лежал, поджав колени, в углублении меж сосновых корней, наполовину засыпанный белой порошей. Совсем рядом, почти возле самого его лица, золотились потёки ароматной сосновой смолы, где-то неподалёку гулко ухала покровительница рода — сова, приветствуя начало ночной охоты.
Он глубоко вздохнул. В голове ещё плавали обрывки смутных видений, но способность мыслить быстро возвращалась к нему. Хонахт со стоном потянулся, чувствуя, как задеревенело, застыло тело, принужденное уснуть в неудобной позе. С трудом приподнялся на локте. Поморщился, отлепляя приклеившуюся к липкой коре ладонь.
Вздрогнул, разглядев длинные, словно от звериных когтей, следы почти прямо возле своей руки. Рваные, на удивление глубокие борозды, успевшие заполниться янтарной древесной кровью. Молодой охотник ощутил, как по спине прошёл неприятный холодок: зверь, оставивший эти отметины, был, должно быть, огромным.
Над лесом вставала огромная жёлтая луна. Хонахт бездумно уткнулся в неё взглядом… а потом наконец вспомнил, как оказался здесь. Как — и почему. Он вздрогнул, запоздало осознавая: его уже, должно быть, хватились. Не стоило приближаться к этому мороку…
Невольно он бросил взгляд в сторону чуть не сведшего его с ума комка тумана… И замер. Тумана не было. Было — прозрачное, голубовато-серебряное озеро, идеально круглое, словно капля росы рухнула с небес на землю, да так и застыла жемчужно мерцающим зеркалом. И был покой — тихий, горький, исполненный какой-то нечеловеческой печали.
Внезапно, словно толчком под рёбра, пришло осознание: не роса — слёзы. Скорбь, столь неизбывная, что он, лишь краем коснувшийся её, чуть не захлебнулся в чужом горе, и лишь чужая жалость — отстранённая, почти равнодушная, поистине нечеловеческая — помогла ему выплыть на поверхность.
Внутри рождалось какое-то незнакомое, сжимающее грудь чувство. Вдруг показалось, что с ним сегодня случилось что-то очень важное. Он ощущал, что изменился, стал иным — неуловимо, незаметно, сам не зная, как именно… Он слышал лес — так, как привык, и одновременно — по-другому. Как — по-другому? Он не мог сказать. Знал лишь, что стал с этим лесом одним целым. Каждый куст, каждая букашка, каждая птица… Он чувствовал, как болезненно саднит что-то к северу, совсем недалеко, и с какой-то бесстрастной уверенностью осознавал, что это — подстреленный им олень.
Это было странно, почти страшно; сейчас он не мог даже удивиться. Он чувствовал горе, сотворившее это лесное озеро, чувствовал одиночество и боль того, кто был — этим озером. Не понимая, не в силах объяснить, он знал: отныне они связаны. Создавший туман и утонувший в тумане — их пути рано или поздно сплетутся в один. Так же, как сплетался его разум с чужим горем совсем недавно, так же, как сливался он с лесом, становясь сразу — деревом, птицей, зверем…
Пошатнувшись, он встал на ноги. Шагнул было вперёд, к безмятежному зеркалу круглого озера… И тут же каким-то глубинным чувством понял: рано. Ещё не сейчас. Нужный час ещё не настал.
Осознание окутывало душу странным покоем. Однажды он вновь придёт сюда. Однажды тот, кто был туманом, вновь обретёт сознание и память. И тогда…
— Я приду к тебе, — тихо, почти без звука, сказал он, глядя на безмятежную водную гладь. — Потом. Когда буду нужен…
Озеро не ответило. Хонахт, впрочем, и не ждал. Он постоял ещё минуту, привыкая заново к ощущению собственного тела и прислушиваясь к странному, немного пугающему, но почему-то кажущемуся очень правильным чувству единения с лесом. А потом, пошатнувшись на затёкших ногах, поспешно зашагал на север, туда, где саднил в чужом измученном теле железный наконечник стрелы.
…Наран постарел. Аргор невольно запнулся, потрясённый внешностью короля. Королю было немногим больше пятидесяти; выглядел же он на все шестьдесят. Тревоги и тяготы власти рано выбелили его волосы, горькими морщинами легли на лоб и щёки, отяжелели движения, тяжело ссутулились плечи, согбенные бременем власти. При виде Аргора глаза его вспыхнули радостью, и он, небрежным жестом бросив на стол донесение, шагнул навстречу — порывисто, легко, словно тяжесть прожитых лет на миг перестала давить на плечи… С достоинством склонил голову, приветствуя гостя.
И — на миг — в облике старика Аргор вдруг увидел мальчишку, стоявшего над телом брата, в день, когда вместе с победой в первом своём бою получил корону и солнечный меч.
— Что ты видишь, Моро? — тихо спросил Саурон, не глядя на Провидца.
Тот молчал долго — так долго, что человек мог бы решить: ответа не будет. Человек — но не Чёрный Майа.
— Кровь, — наконец глухо произнёс Провидец. Тёмные глаза, не отрываясь, смотрели в ночной сумрак. Помолчал и тихо добавил:
— И смерть.