серых, родниковой чистоты глазах — страх, упрямство и гордость, что единственная ещё даёт силы держаться. Даже стоящая на коленях, почти утратившая разум от боли, она осталась непобеждённой.
И нужно было поднять меч… Поднять и сделать одно, всего одно, последнее движение… Нужно… Необходимо.
…Нельзя.
Прости, Эовин, дочь Эомунда, гордый отважный ребёнок. Мы вновь — враги, и вновь твоя жизнь беззащитной птицей дрожит в моей руке. Я знаю, ты не помнишь, не можешь помнить…
…Но помню — я.
Я не нанесу смертельного удара. Не смогу.
И одного раза было слишком много.
В двух шагах за спиной воительницы умирал придавленный конём король Теоден. Клятвопреступник, убийца, безвольная кукла в чужих руках; смысл жизни одинокой девочки, у которой он однажды уже отнял всё.
«Прости, Дайо. Я нарушаю свою клятву. Не могу иначе. Ты был прав — не всегда миру нужна справедливость… Поймёшь ли ты? Простишь ли? Маг, ты злишься? Прости. Я беру удар на себя: пусть Теоден умрёт с миром. Не бойся, мне хватит сил справиться с этой паутиной…»
Он медленно опустил меч. Потянулся, содрогнувшись от омерзения, к тусклой нити медленно угасающих чар, принимая в ладони чужую недобрую силу, позволяя жадным нитям скользнуть под кожу, глубоко впиваясь в сознание… Ощущая, как вскипает, пламенем прокатывается по жилам кровь, выплёскивается незримой волной наружу, по запоздало рванувшейся прочь паутине чар, превращая её в невесомую бессильную пыль…
Вздохнул судорожно, прерывисто, чувствуя, как подламываются от боли и навалившейся вдруг слабости ноги. И — на миг, на пронизанную солнцем вечность — поймал безнадёжный родниковый взгляд, увидел — непонимание и гнев в расширенных от боли зрачках…
…задохнулся, оглушённый, словно ударом под дых, чужой болью и безысходной смертной тоской.
…успел заметить в серых глазах — узнавание пополам с изумлением…
…больше не успел ничего. Потому что в этот миг, когда целый мир оцепенел, колеблясь неустойчиво, зыбко на тончайшем острие между «было» и «могло быть», когда застыло в страхе само время…
…Когда замерли друг напротив друга прошлое и будущее, убийца и жертва, любовь и ненависть…
…Когда кровавым оскалом сверкнула усмешка судьбы, подлостью стало благородство, и собственным уродливым отражением обернулась верность…
В миг, когда поздно было уже сделать шаг навстречу, и отступить прочь исчерпался срок — третий решил за них обоих, опоздавших — на мгновение? на целую жизнь? — сделать выбор.
И тонким хрустальным звоном брызнуло расколотое надвое время, спотыкаясь на полушаге и вновь срываясь в полёт.
…В первый миг он — не понял. Только шатнулось небо перед глазами, и непривычно близка оказалась истоптанная земля… Раскалённый осколок льда вошёл в спину, с неожиданной лёгкостью рассекая и лёгкий доспех, и плотную ткань под ним. Хлынула по жилам отравленная волна закалённой в ненависти не-жизни, оглушая, лишая сил…
Тяжело, липко ударила по коленям жидкая грязь.
…услышал — крик. Не сразу узнал сорванный, искажённый голос: Элвир. Почувствовал во рту солёную, с крошевом стиснутых зубов, горечь…
«Прости, брат…»
Сумел ещё — улыбнуться: понимающе, безрадостно, не чувствуя уже сведённых судорогой губ. В один миг понял всё. Увидел — и корчащегося от боли маленького хоббита, и оглянувшегося в ужасе, едва не пропустившего удар призрачного меча Еретика, и выплеснувшуюся из ворот конную лавину воинов Гондора…
Замершую, не успевшую ещё осознать подарка — проклятия? — судьбы воительницу.
Понял вдруг — отчётливо, словно шепнул кто на ухо: Эрион сумеет исцелить рану, нанесённую арнорским клинком. Быть может. Но лишь одну. Не больше.
Сыто усмехался Замысел.
…А он смотрел в серые глаза — переполненные ненавистью озёра холодной стали — смотрел и понимал: не сможет. Не сумеет. Даже ради спасения, всё ещё возможного. Даже во имя долга, что превыше жизни и превыше чести.
Не сможет убить её — вновь.
И сталь серых глаз дрогнула на миг, превращая гнев — в непонимание, плеснулась прозрачной водой лесного озера — холод подземных ключей и робкие лучи зимнего солнца…
…Лишь на миг. А полвздоха спустя талая вода обратилась в лёд, и лед застыл кровавой слепой коркой, и тонкий меч, с трудом удерживаемый обессиленной рукой, прянул вперед — в открытое горло над воронёной сталью доспеха, мимо так и не поднятого для защиты меча.
«Прости, Повелитель. Я подвёл тебя…»
И медленно, тяжело падала в кровавую грязь стальная корона…
Её будут называть — Белой Девой Рохана. Они, союзники, не пришедшие на помощь, когда её мир стоял на краю, потомки гордых нуменорцев, будут восхищаться ей, золотоволосой дикаркой с севера. И она никогда не сможет простить им: ни красной стрелы, посланной к Теодену, ни преклонения их, горчащего на губах застывшей кровью — ненужного и бессмысленного преклонения, страшного и безжалостного, не дающего, никогда не дающего — забыть.