— Что ж, ты всё-таки нашёл в себе мужество исполнить союзную клятву, — устало проговорил он в лицо врагу, вдруг осознав, что не хочет больше убивать этого измученного старика. Слова упали на землю сухой позёмкой — тяжёлой, стылой. Теоден отшатнулся, побелел, словно воочию увидел в холодном взгляде свою смерть.
— Конники Рохана, ко мне! — разнёсся над полем его яростный, полный гнева голос. — Не бойтесь зловещей тьмы, сыны Эорла!
А Аргор вдруг понял, что и жалости больше не осталось. Только сухая, пустым черепом перекатывающаяся в душе равнодушная усталость.
Он поднял меч.
— Не зови их, — невесело посоветовал он. — Твоему войску сейчас не до тебя. Возьми меч и сражайся, если хочешь пасть, как воин. Ты готов отвечать за своё предательство… король Теоден?
И сам удивился едкой, словно напитанная пеплом вода, горечи в своём голосе. «Спи спокойно, Дайо, где бы ты сейчас ни был. Я оплачиваю свой долг…»
Лицо рохиррима закаменело. Медленно, словно преодолевая оцепенение, он поднял свой клинок. Страха в глазах, вдруг с удивлением понял Аргор, не было. Только усталая обречённость и глухая, слишком хорошо знакомая тоска.
…Он не заметил, откуда прилетел дротик. Успел только осознать, что тот был коротким, ханаттским; вряд ли брошенным намеренно. Белогривый конь Теодена взвился на дыбы, испуганный мелькнувшим древком…
…и с почти человеческим визгом повалился на землю. Болезненно вскрикнул придавленный мёртвым конским телом Теоден, всколыхнулась, обрадованно поднимаясь выше, мутная невидимая пелена Завесы, словно агония умирающего старика придала ей сил…
Что же ты наделал, Олорин? Как же ты посмел зайти так далеко — ты, ученик милосердной Ниенны?..
Аргор медленно, неохотно перекинул ногу через седло. Судьба-насмешница, судьба-злодейка: вместо честного боя — удар милосердия, вместо справедливого возмездия — грязная обязанность уничтожить того, кто стал вместилищем чужой недоброй силы…
«Вот, значит, как… Выходит, ты всё-таки боролся, король Теоден, все-таки — не просто кукла… Мне жаль тебя, король, сейчас я могу сказать это искренне: мне действительно жаль. Ты умрёшь, я не позволю той силе, что опутала твою душу, пировать на остатках твоей жизни, тянуть силы из живого свободного мира. Ты умрёшь — но я обещаю, тебя запомнят тем, кто ты сейчас: королём, пришедшим на помощь давнему союзнику, а не предателем и подлецом.»
Он шагнул вперёд, поднимая меч…
И замер. Молодой воин, сброшенный конём, наконец смог подняться с земли. И теперь стоял, твёрдо расставив ноги, между ним и умирающим королём Рохана. И в руках у него сверкал прямой степняцкий меч.
— Убирайся прочь, ты, тварь, мерзкая нежить! — звонкий голос его срывался — от гнева ли? От страха? Зато рука, держащая меч, была тверда, и клинок, направленный в грудь Кольценосцу, не дрожал.
…А он стоял — и не мог поднять руки для удара. Сколько их уже погибло в этой войне — мальчишек, впервые взявших в руки меч? Сколько их было убито без жалости, без колебаний, вместе с сестрами и матерями, которых они бессильны были защитить? Сколько погибнет их сегодня, ещё до того, как зайдёт солнце?
Сколько?!.
Тяжело ворочалась тупая игла в сердце.
— Глупый ребёнок… — сквозь зубы прошипел он наконец. Чудовищным усилием воли загоняя обратно — горчащий на губах гнев, волной поднимающийся из груди. И труднее всего было — сказать лишь это, не сорваться на грубость, не оскорбить мужества, сумевшего превозмочь страх, что оказался непосильным даже для взрослых опытных воинов. — Нежитью меня зовёшь — так неужели думаешь, что сможешь справиться со мной своим хлипким клинком?! Уйти прочь, я не хочу тебя убивать. Ты хочешь подвигов? Так совершай их, спасай тех, кого можешь спасти! Оглянись вокруг — твой король обречён, а ты тратишь жизнь, чтобы защищать того, кто и без того в шаге от могилы!
А сам пытался, пытался и никак не мог разглядеть, какого цвета были глаза под помятым шлемом… Не понимал сам, что с ним, откуда взялась эта острая, болезненно тянущая игла под сердцем, это едкая горечь
Не понимал.
…А потом стало поздно. Движение справа заметил, не сразу осознав, что происходит: слишком привык к осторожности, к уму своего верного скакуна, к тому, что никто со злом в сердце не то что оседлать — даже просто подойти близком не сможет…
Привык.
Крылатый конь тихо фыркнул. Потянулся вперёд, бесстрашно, доверчиво, и он, потрясённый странным поведением своего скакуна, промедлил, застыл в изумлении, забыв — а быть может, поверив, на миг, вместе с не знающим зла волшебным созданием — поверил, что на доверие не отвечают ударом, что не поднимется рука у живого, разумного — на дивное крылатое создание, дитя ветра и ночного тумана…
Забыв, что Верные видят — иначе.
…Липко проминалась жидкая кровавая грязь под коленями.