— Зачем?.. — неслышно, одними губами спросил он, не глядя на застывшего в каких-то двух шагах рохиррима. — Зачем?.. Боль была — невыносимой; неважной, не имеющей сейчас никакого значения. Чужая, не ему принадлежащая — отнятая у умирающей дивной сказки — безвинно причинённая боль.
Крылатый конь тихо, беспомощно заржал, пытаясь приподнять непослушную голову; шея была почти перерублена, и горячая кровь заливала ему руки. Аргор осторожно погладил скакуна по мягкому носу. Рохиррим, тяжело дыша, стоял рядом, растерянный, не решающийся ударить — не ожидавший, верно, от вражьего прислужника такой беспечности. Ему было всё равно. Знал: если мальчишка двинется с места — умрёт раньше, чем успеет ударить. Если не двинется…
Умрёт всё равно.
Крылатый конь тихо вздохнул. Слабо вздрогнули, словно в попытке взлететь, хрупкие крылья…
Аргор медленно, бережно провёл ладонью по вороной морде, опуская мягкие веки на погасшие золотые глаза. Осторожно уложил голову верного друга на землю. Выпрямился.
И понял, что время для жалости закончилось.
— Ты сам выбрал свою судьбу, мальчишка… — глухо проговорил он, с трудом заставляя себя — говорить, не наносить удара без предупреждения, без снисхождения, так, как требовали гнев и боль.
А мальчишка расхохотался — зло, бешено, и в голосе звучала не ненависть даже — отчаяние:
— Твари Саурона, я вижу, не имеют глаз! Я — не мальчишка. Я Эовин, дочь Эомунда, и ты заплатишь мне за смерть моего родича, убийца! Бессмертен ты или нет — я зарублю тебя, тварь, мерзкая нежить!
Тонкая рука резко, трясущимся от бешенства жестом, сдёрнула с головы измятый шлем.
…И время рухнуло вниз подрубленным деревом. Вскрикнуло в муке, разлетелось мелким ранящим крошевом, застыло, до крови обжигая сердце. Звуки боя, мёртвый крылатый конь у ног, мерзкий запах крови и внутренностей — всё исчезло. Разом, словно чья-то невидимая рука стёрла из реальности: вот были они — и вот уже нет. Осталась лишь хрупкая фигурка в сияющем ореоле восходящего солнца, и тонкий меч в руке, и голос, который он не смог, не позволил себе забыть за полторы эпохи.
И меч в поднятой для удара руке показался вдруг чудовищно тяжёлым.
И застыл в ослепительной вспышке молнии мир, когда упал в жидкую кровавую грязь глухой шлем, и освобождённой волной хлынуло на плечи жидкое солнце. Когда взглянули — в сердце, в самую душу, содрогнувшуюся от неожиданно острой боли — ненавидящие серые глаза.
И сердце споткнулось, забыв, что способно ещё — биться. И растворялись, таяли в туманной мути белые стены столицы Верных, и вырастал сквозь них иззубренный контур безымянного городка на границе Ханатты, и наполненный кровью воздух нёс запах южных благовоний и полыни…
«Здравствуй, девочка, боль моя, вина моя — вечная жертва страшной и несправедливой войны… Вот ты и вернулась. Ты видишь? Я расплачиваюсь, как ты и предрекала. Какая насмешка — мы вновь враги, и вновь невинная кровь на моих руках — только теперь не я, а ты убийца… Что же ты стоишь — уйди, отступи, неужели ты не видишь, что его уже не спасёт ни твоя преданность, ни твоя доблесть? Что не нужно ему уже спасение — только освобождение, которое ты не посмеешь ему дать. Теперь я вижу: это твоя любовь была той силой, что почти сумела разорвать связавшую его паутину. Но сейчас она — удавка на его горле, на горле живого мира. Уйди, прошу. Я не могу, не хочу биться с тобой. Слышишь?
Слышишь?!.»
…не слышала. И ненавистью сверкали родниковой чистоты — живая чистая вода в расколотом зеркале зимы — глаза, и дрожал от страха и ярости звонкий юный голос, и рука, сжимавшая тонкий клинок, была тверда: воительница Света, бестрепетный исполнитель древнего пророчества…
«Уйди, прошу…»
Злорадно усмехался Замысел.
А она уже шагнула вперёд, и меч в руке сам вскинулся в защитном жесте, останавливая тонкий сверкающий клинок, и он замер на миг, ловя ненавидящий взгляд…
…успел заметить, как страхом и брезгливостью залило чистую гладь весенней воды. Вздрогнул он знакомого, слишком знакомого чувства —
…Надеясь ещё на что-то. Зная уже: она не отступит.
И прошлое стало будущим, захлебнулось кровью и ужасом боя, с каждым мучительно-кратким мигом становясь — безжалостным равнодушным настоящим, и поздно уже было отступить, нарушая данную умирающему другу клятву. И нельзя, не было права — опустить руки, подставляя горло под справедливый клинок, запоздавший на три тысячелетия…