Гремел, бился в уши яростный многоголосый вопль боя. Аргор видел, чувствовал кожей, всем телом, даже не оглядывая позиций — его войска отступали. Дикие урук, оставленные без контроля, успели забыть о дисциплине, и бой у ворот превратился в беспорядочную и бессмысленную свалку. Не знающие страха иртха упрямо штурмовали стены, но он уже видел, что атака захлебнулась: ещё немного — и их сомнут. От реки шла волна склизкого холода: войско Пр
Он был нужен — там. Не должен был, не имел права тратить бесценные мгновения на одного-единственного врага, и отступить уже — глупец, да вспомни же, что она враг, враг, убийца, так что же ты колеблешься?! — отступить тоже уже не мог, скованный яростным напором юной роханки. И путь был — один: вперёд, сквозь непрочный заслон тонкого клинка и лёгкого щита, сквозь глупую девчонку, которая уже не успеет научиться верно оценивать собственные невеликие силы…
Одна жизнь — против десятков, что отнимал каждый миг его нерешительности. Одна жизнь. Всего одна.
Он был нужен на берегу…
Вопила, гремела, ржала в ужасе, катилась штормовым валом битва, что перестала быть сражением, становясь — беспорядочной кровавой сечей. И слабели, замедлялись тонкие руки, с каждым разом всё с большим трудом останавливая его меч…
А он — не мог, не в силах был заставить себя нанести смертельный удар. Чтобы хрустнули кости, чтобы упали безвольно тонкие руки, чтобы весеннее небо навсегда застыло в серых глазах… И отступило время, и вновь стояла на коленях, прижимая к груди сломанную руку, гордая южанка из разоренного городка… И плескало ненавистью пополам с презрением из яростных глаз:
И раз за разом его клинок проходил мимо, лишь на волосок минуя беззащитную плоть.
И она — видел он — понимала, что её щадят.
…И этого, знал он, простить не могла — как не могла простить гибели короля, не сумевшего быть достойным её преданности.
Так не могло продолжаться долго.
Они оба понимали это.
И оба — выбирали.
Отступить — прочь от воплощённой смерти, предоставить собственной судьбе того, кто был больше, чем отец…
…кому уже не страшен был ни гнев Чёрного Всадника, ни осуждение человеческое…
Отступить — или умереть.
Нанести удар — повинуясь долгу, вопреки мольбам истекающей кровью души…
Нанести удар — или…
Денна у Андуина остановился. Врос в землю, с каждым шагом увеличивая разрыв между собой и медленно, неохотно пятящимся войском Ханатты, превращая себя в невидимый заслон между живыми и накатывающей смертоносной волной не-жизни. Рухнула с неба крылатая тень — Еретик спешил на помощь, не дожидаясь, пока скованный боем Король отдаст приказ. А он всё ещё медлил, всё ещё не мог совершить непоправимого.
«Что же ты делаешь, дитя, неужели он, предавший когда-то всех, и тебя тоже — неужели он стоит твоей жертвы?! Остановись, неужели ты не видишь — я не могу нанести тебе удара?!.»
Он знал — видел, узнавал безошибочно в ненавидящих родниковых глазах — знал, что выберет она.
Не знал лишь, сможет ли, посмеет ли выбрать — сам? Долг и совесть, честь и предательство… Перемешались, сплелись в один кровоточащий, обжигающий мертвящим холодом комок: не расплести, не разорвать…
Сможет ли — выбрать?..
Имеет ли право — выбирать?
Он выбирал…
…и не мог решиться сделать тот, единственный, шаг, которого требовала не совесть — но долг.
Он — выбирал. А у реки волна не-мёртвых споткнулась, заколебалась неуверенно; дёрнулась, провернулась в виске раскалённая игла, чужой болью прокатываясь по телу. Коснулась сознания яростная, тревожная мысль: «Да что ты, брат?.. Где ты?..»
А он не мог, не смел нанести смертельного удара, и холодной тяжестью наливались привыкшие отнимать жизнь руки, и росло, поднималось тяжёлой штормовой волной, гневное недоумение в родниковых глазах…
Он всё ещё выбирал. Всё ещё надеялся — на что-то.
…Он — выбрал.
Выбрал, когда то, чего не могло не случится, наконец произошло. Когда опыт и сила превозмогли — ненависть и юную страсть.
…Когда тонкий клинок запоздал на миг, на четверть вздоха, не успел стать преградой на пути тяжело свистящей стальной смерти.
И она отшатнулась, и взмахнула мечом, уже не успевая защититься, и поняла это, и успела ощутить холод последней границы…
…Взглянуть ему в глаза — успела.
И чёрный клинок, почти выламывая запястье, вывернулся под невозможным углом, минуя — на половину волоса — беззащитно раскрытую грудь. Врубаясь, подобно боевому цепу, во вскинутый последним усилием щит.
Плашмя. Но и этого хватило, чтобы разлетелся вдребезги и щит, и держащая его рука, а сама воительница рухнула на колени, почти теряя сознание от боли, прижимая…