…Туда, где израненные крылья пламени из последних сил держат распадающиеся скрепы жизни, вплетая безнадёжный стонущий аккорд в безукоризненно-безжизненную, холодную мелодию Замысла.
Туда, где он — все еще — нужен.
Удар. Еще один. И еще. В сотый, в тысячный, в биллионный раз — слепо, упрямо, безнадежно: кори'м о анти-этэ, кор-эме, фаэ-эме…
Он знает: однажды…
…рано или поздно…
…безупречная стена Замысла…
…не выдержит.
Очередной — тысячный, стотысячный, миллионный? — удар. Оглушающая тупая боль. Слепое яростное отчаяние: не отступлюсь, не отдам!
И равнодушная стена пустоты…
…вздрагивает, словно в испуге.
И с глухим треском расступается перед безумствующим раскалённо-снежным аккордом.
…затем, чтобы миг — вечность — спустя обратиться первым криком жизни.
Арагорн, Гондор: кольцо, видение о казни в Валиноре, поездка в Гондор. Орки, бой, переговоры.
Рохан. Обвинение в конокрадстве и убийстве, суд. Подброшенное кольцо, найденные у вора ножны от кинжала.
Руины Барад-Дура. Призрачная башня, музыка.
Возвращение в Лориэн.
Орки. Плен, жизнь у иртха.
Лориэн, попытка забрать Гилрандира в Валинор. Разговор с Элвиром. Бегство, ранение. Семь Городов.
Возвращение к Тай-Арн Орэ. Башня, музыка.
Его звали Раэнэ.
Звали — когда-то, в жизни, разбившейся, словно рухнувшая с небес птица, о равнодушные камни судьбы — и собранной заново, осколок к осколку. Пророк, безумец, менестрель… Одинокий странник, что станет однажды легендой и для воинов Запада, и для людей Юга… Печальной былью — для охотников Севера, сказанием о том, кто ушёл и кто однажды вернётся.
Раэнэ: Крыло на языке мореходов Семиградья, и крылатой была его душа, и свободными жаворонками летели в пронзённую солнцем высь его несложные детские песни, и казалось — весь мир распахивает навстречу ему объятья.
Его звали Раэнэ, и в окликающих голосах звенела любовь, нежная и всеобъемлющая — как обнимающие его руки матери, как надёжная ладонь отца на плечах… Любовь — и гордость: поздний, долгожданный — единственный — ребёнок, радость и надежда клонящихся к закату лет. Тогда он ещё не знал, что всю оставшуюся жизнь будет мучительно биться грудью в холодные стены неприязни и отчуждения, тяжело, нередко бесполезно пытаясь заслужить то, что некогда получил в дар вместе с первым своим криком. Раэнэ: лёгкий всплеск крыла чайки над волной. Кипенная чистота хрупких крыльев, тягучее пение арфы: Ра-эн-ннэ… И была в этом имени солёная свежесть северного ветра, и опрокинутая в бесконечность звёздная чаша неба под ногами, и обрывающий дыхание восторг падения-полёта — в тех, редких, бережно хранимых, снах…
…Его звали Раэнэ; потом — Реанар, когда рохиррим, приютившие его после смерти матери, изменили на свой манер чужеземное слово. Слово, на которое он привык откликаться, но так и не научился считать своим. Реанар — сухой стук мёрзлой земли по одинокой могиле. Реанар — дребезжание надорванной струны. Скроенная из обрывков, из чужих неравнодушных рук принятая судьба. А спустя несколько лет и это имя ушло в прошлое, растаяло, как ночной туман с восходом солнца. И остался — Гилрандир, Звёздный Странник, воспитанник Владыки Келеборна.
Но это было потом…
Он плохо помнил землю, из которой пришли они когда-то в Роханские степи. В памяти сохранилась только свежесть морозного солёного ветра, и высокая витая башня, и мачты, качающиеся на фоне серого неба. Семь Городов из рассказов матери были сказкой. Волшебной, чудесной сказкой, в которую с каждым годом верится все меньше.
Здесь, в Рохане, всё было не так. Здесь была степь, покрытая высокой, в рост ему, жёсткой травой. И ветер пах пылью и полынью, а не солью. И звуки незнакомого, лающего языка с трудом сплетались в слова, а высокие светловолосые люди казались странными и непонятными. Они не держали ни овец, ни коров, зато вокруг каждой хижины свободно паслись десятки коней. Они не сеяли зерна и почти не обрабатывали огородов, и он долго не мог понять, как это возможно: жить без хлебной печи в доме…
Он почти не помнил своей настоящей родины.
И назвать домом чужую эту землю тоже еще не умел.