…А костер был высокий, жаркий. Не пожалели ни хвороста, ни задорого покупаемого в Эдорасе масла. И те, кто не раз ходил к ней за мазями и целебными отварами, стояли и смотрели, как она горит, и никто не заступился, не защитил… А узлы были слишком тугими для детских пальцев, и он плакал, и дергал веревки, отбиваясь от тех, кто пытался вытащить его из разгорающегося костра, пока кто-то, изловчившись, не ухватил его за ворот и не выдернул из огня. А потом была только темнота, и кислый запах меховой полости, в которую его завернули с головой, и боль от ожогов, и ее крик… Долгий, такой нескончаемо долгий…
А потом пришла зима, и мор, прибитый неожиданно ранней стужей, наконец пошел на спад. И выжившие спешно конопатили щели в домах да перекладывали соломой скудные запасы, стараясь пореже смотреть друг другу в глаза. Всё это он помнил смутно, как сквозь тусклую пленку бычьего пузыря. Сны, приходившие в горячечном тяжелом бреду, были намного реальнее, чем недобрая эта осень, и зима, и еще почти половина весны…
Наверное, он тогда все-таки заболел. Он помнил, как задыхался от жара, как мучительно хотелось пить — но вода, лившаяся в горло, не приносила облегчения. Вновь и вновь он видел костер, слышал ее страшный крик. Иногда — просыпался. А порой ему казалось, что не мама — он сам кричит, и не ее — его плоть обугливается в безжалостном пламени. Ему снились сгустки ослепительного огня, и он стискивал их обожженными ладонями, не в силах держать и боясь отпустить. Видел тускло рдеющий стальной шип, приближающийся к лицу… Он просыпался — но вместо яркого света дня вокруг него была плотная густая темнота, и он тонул в ней, захлебываясь, как в болоте, и сладковатый запах смерти вился вокруг…
Он заболел — гнилой лихорадкой, как половина деревни. И — выжил, вместе с еще пятерыми счастливчиками, непонятным чудом сумевшими превозмочь хворь. На них показывали пальцами. Жадно шептались им в спину. Про выживших рохиррим говорили, что колдовство вражьих слуг не смогло одолеть свободной крови, и чаще, чем обычно, звучало имя отважной Эовин, победительницы страшного Короля-Чародея.
Их называли героями.
Его — отродьем Саурона.
Почему не убили, зачем выходили? Ни тогда, ни потом он этого не узнал. Боялись ли новой порчи, уступили ли уговорам кузнеца и его жены, потерявших во время мора обоих детей? Или просто — не поднялась рука на ребёнка? Кто знает…
…А приютившая его семья очень пыталась быть заботливой. Его не называли обидными прозвищами, прочно прилипшими к нему с той осени. Его не обделяли едой, и Маедрис внимательно следила за тем, чтобы его одежда, нередко превращавшаяся в рваные лохмотья после встречи со сверстниками, была вовремя зашита и отстирана. За него заступались, когда мальчишки — а порой, и взрослые — толкали его или швыряли в него мусор.
Его пытались любить.
Но боялись, все-таки, больше.