Он сидит у матери на коленях, прижавшись головой к ее груди. Щурится сонно. Ему тепло, спокойно и совсем немного грустно. Он почти не помнит отца. Только его руки, большие и жёсткие, и густую колючую бороду.
Да иногда, во сне, приходит ощущение теплого дыхания на щеке, тихий срывающийся шёпот: «Ты поймёшь… Когда-нибудь. Постарайся меня простить…»
Он не знает, что должен понять и за что прощать, но маму больше не спрашивает об этом, потому что она сразу начинает плакать. Он не любит, когда она плачет.
— Мама, но ведь папа не знал, что уйдёт на Пути, правда? — он уже почти спит, и собственный голос кажется ему звучащим, словно издалека. — Он же не бросил бы нас?..
— Конечно, сынок… Конечно, не знал…
Сквозь дрёму ему кажется, что мама плачет. Но сил открыть глаза уже нет. Он уже спит. И под ногами у него — бескрайняя опрокинутая чаша звёзд, и могучие чёрные крылья легко несут его над спящей землёй…
Рохиррим были дружелюбны. Но рядом с этими светловолосыми рослыми воинами, совсем не похожими на соседей из земель Совы, ему казалось, что он остался голым на зимнем ветру. Они боялись его мать — хотя и пользовались её помощью, если случалось заболеть. И странно косились на него, заставляя сжиматься в комок и путать слова чужого языка.
Он помнил первое лето — смутно, смазанными разрозненными картинками: солнце; распахнутая к окоему даль, ровная, как стол; бесконечное колыхающееся море алых цветов. Большой, почти как дома, каменный город, низкая крепость с золотым куполом. Шум веселой толпы на широкой площади и край маминой юбки, в которую он, боясь потеряться, вцепляется изо всех сил. Крупный зеленый рак, недовольно шевелящий клешнями. Гнедой в яблоках конь, совсем не похожий на могучих лохматых битюгов, знакомых ему по Семиградью, чьи-то руки, легко подсаживающие его на лоснящуюся спину. Обломанный стебель речного камыша и распирающий, переполненный солнцем восторг, когда тихое сипение вдруг, вместе с щекотным ощущением на губах, превращается в нежный и трепетный, долго тянущийся чистый звук.
…Потом была война. И краткий, голодный мир, и снова война.
А вслед за ней пришел мор.
— Вот так-то, сынок… — руки матери осторожно промывают остро пахнущим отваром разбитые губы, а голос — глухой, горький, с щемящей ноткой усталой безнадежности. — Двадцать лет, почитай, как нет Темного Властелина — а виноватых-то в хвори все равно найти нужно? Не ходи пока в деревню, йолло… Не дразни беду.
Он молчит. Он давно уже не пьет сырую воду из реки, из которой до сих пор по утрам вылавливают распухшие, почерневшие трупы. Он знает, что был неправ. Мама уже говорила, предупреждала — вчера, и позавчера, и дюжину дней назад, когда слегла старая Йорен. И в прошлом месяце… Он знает, что ему никто бы не поверил, ведь не поверили же маме. Но там, в деревне — его друзья… Были. Наверное, были. Сегодня, когда они топтали его ногами, с незнакомой взрослой жестокостью стараясь ударить как можно больнее, он старался не смотреть. Не запоминать перекошенные ненавистью и страхом лица, не узнавать в злобных оскалах улыбки тех, с кем еще луну назад беспечно гонял взапуски.
