—Не подержишь? Секунду. —Генри передает мне стакан, затем лезет в задний карман. Достает сложенную пачку листовок. Отделяет верхнюю, как долларовую купюру.
Смотрю на листовку и понимаю, что она изменилась. Скайлер вырос. Это уже не фото младенца из старой листовки, а состаренная версия. Ему лет шесть.
—Как ты…?
—Это называется прогнозированием возраста. Отправляешь фото, и они цифровым способом старят человека до его нынешнего возраста. Увеличивает шансы, что кто— то его узнает.
Генри плывет против течения парада, пробираясь сквозь марширующий оркестр. Его взгляд прикован к телефонному столбу впереди. Он достает из кармана горсть кнопок и прикрепляет уголки листовки к столбу, будто делал это сотни раз. Тысячи.
Я вдохнул в Генри энергию. Возродил его стремление. Дал ему надежду. До наших сеансов любая надежда, которая у него оставалась на то, чтобы найти сына, выцвела до тупой покорности. Теперь она горит ярко.
Кендра хватает меня за запястье. — Что происходит?
— О чем ты?
— Между вами двумя?
— Я же сказал. Генри — старый друг.
— Вы ведете себя не просто как друзья.
— И что? Я стараюсь не защищаться. — А если мы и правда не просто друзья?
— Я волнуюсь за тебя, — говорит Кендра. — Думаю, тебе стоит остановиться.
Я выдавливаю беззвучный смешок. Она смертельно серьезна. — Перестать что?
Кендра качает головой. — Ты не экстрасенс.
В груди поднимается волна гнева. Я перестаю замечать людей вокруг.
— Ты не можешь ворваться в жизнь этого парня, — говорит она, — и притворяться, будто способна ему помочь…
— Если бы ты хоть раз потеряла того, кто для тебя важен, ты бы поняла. Я говорю тихо, чтобы эти слова остались только между нами.
— А ты кого— нибудь теряла?
— Тебя.
Генри возвращается. Берет свое пиво. Он чувствует, что что— то изменилось с его ухода. — Все в порядке?
— Все отлично, — говорю я. Мы пьем молча, пока Кендра кипит.
— О— оу, — говорит Генри. — Только не оборачивайся.
— Что? Я поворачиваюсь.
— Я же сказал, не смотри…
Я замечаю Шарлин и ее подруг, устроившихся у обочины. У Шарлин новая прическа — химическая завивка, которую хоть пулей не пробей. По бокам от нее восседают тетя Милли и мама Мэй, все трое развалились в складных креслах, будто держат совет. Шарлин размахивает миниатюрным американским флагом в одной руке и сигаретой Pall Mall в другой. Ее невозможно не заметить в этом ярком цветочном муумуу.
— Лучше пойдем отдадим дань уважения крестной.
— Просто помаши и иди дальше, — предлагает Генри.
— Шарлин это не понравится…
— Она выживет.
— Хочешь еще пива? — спрашиваю я. — Этот раунд за мной.
— Потише, — говорит Генри.
— Ты за мной следишь?
— Может быть.
Может, это жара и пустой желудок, но все вокруг кажется скользким. Влажность сгущается, заставляя меня потеть. Я должен был провести здесь весь день, предсказывая людям судьбы, но алкоголь, чаны с кипящим маслом и сахарной пудрой оставили на коже жирный налет.
Я не могу сосредоточиться на разговоре, хотя Генри и Кендра продолжают говорить. Я слышу, как она спрашивает: — Ты правда думаешь, он все еще там?
— Я знаю, что да.
— Да, но… как?
— Иногда такие вещи просто чувствуешь.
— Но ты не уверен.
— Кендра…
— Все в порядке, — говорит Генри. — Ты живешь своей жизнью, находишь человека, который приносит тебе счастье, радость, ты создаешь семью, жизнь, которой можно делиться, вкладываешь в нее время, силы, душу, и однажды она дарит тебе ребенка. Жемчужину. Вся эта песчинка, грязь и боль приводят к чуду природы. Ты связан с этим ребенком. Физически, биологически, но… есть что— то еще. Что— то большее. Этот ребенок — часть тебя. Вы всегда будете связаны.
Кендра не может заставить себя спросить что— то еще. Что тут скажешь? Та песчинка в его груди. Та крупинка. Она превратилась в жемчужину.
А теперь она потеряна.
— Он здесь, — говорит Генри, затем поворачивается ко мне. — Мы найдем его.
Мы.
Генри возвращается со мной в мотель. Он принес с собой дюжину устриц, упакованных в ведёрко со льдом, и пару лимонов, стащенных из фуд— корта. Он приносит с собой запах соленых моллюсков, и тесное пространство быстро наполняется ароматом залива. Солгу, если скажу, что он мне не нравится.
В животе достаточно пива, чтобы я чувствовал себя так, будто нахожусь на тонущей лодке. Влажность пропитала меня до костей. Все кажется гуще, чем должно быть.
— Что ты напеваешь?
— Я напеваю? Я не заметила. Наверное, нервничаю из— за гостя. У меня их никогда не было.
— Просто песня застряла в голове…
Я наблюдаю, как он ловко вскрывает каждую устрицу ножом, одну за другой, с жестокой эффективностью, от которой у меня кружится голова. Теперь вокруг карточного стола выстроилось кольцо из половинок раковин, блестящих от сока.
Генри берет одну, зажимая половинку раковины между пальцами. — Проглоти.
— Будь здоров. Я чокаюсь устрицей в его руке.
Устрица выскальзывает из раковины мне в рот. Мясо почти сладкое, маслянистое, скользит по горлу в собственной соленой жидкости.
— Клянусь, я могла бы съесть сотню таких…
— Тогда лучше держи меня рядом.