Николай поцеловал ее, – поцеловал просто так, без повода, чтобы ее порадовать, но Зоя не ответила, насупилась. Да, вот такая она была ужасная.
========== Предложения, которые можно сделать только в искренней и пылкой юности ==========
Зоя наблюдала за тем, как теннисный мяч носился туда-сюда, подгоняемый ракетками. Морозов был хорош, но пока он, пятилетний, в прелестных бриджиках объезжал не менее прелестного пони, Николай размахивал ракеткой, как пиратской саблей. Зоя видела их детские фотографии – совершенные в своей идиллии, с торчащими на заднем плане кованными оградами высотой с библиотечный ряд в Йеле, породистыми псинками и белехонькими свитерками из благородной шерсти.
Последние дни Зоя чувствовала себя взвинченной, того и гляди на кончиках пальцев запляшут молнии, и, как повелось, без обиняков давала всем об этом знать. Одного взгляда хватило, чтобы защитники природы под руководством Старковой передумали давить на Зоину жалость и спрятались в недрах особняка на манер родового поместья, больше походящего, однако, на мавзолей, где каждую пятницу месяца заседал Клуб экологического добровольчества.
Особняк был Морозовский, как и все в ближайшей зоне видимости человека зрящего, включая корт и частные конюшни, в которых, как в мастерской Санта-Клауса, день и ночь трудились человечки в жилетах и сапогах по колено и надзирали за конским перепихом.
Голова у Зои разболелась еще сильнее, когда она вспомнила о фамильном имении Ланцовых и всех насчитывающихся там вертолетных площадках. Пока вспоминала, проглядела конец матча, а Николай уже был тут как тут: на белых шортах ни пятнышка, мускулы играют под футболкой каждый раз, как он подкидывает в руке мяч. Сынок министра иностранных дел в своем спортивном великолепии, он, казалось, даже не вспотел. Будто бы снимался для рекламы, а не в теннис играл.
Николай поцеловал ее, – поцеловал просто так, без повода, чтобы ее порадовать, но Зоя не ответила, насупилась. Да, вот такая она была ужасная. А он и не настаивал, уже шагал обратно на корт, и, к своему стыду, Зоя осознала, что рассчитывала, что так легко, так быстро он не уйдет.
Поймала усмешку Морозова, который всегда все знал – так запросто он читал людей, даже ее. Поражение его не расстроило, напротив, он выглядел так, словно никогда и не проигрывал. Глотнул минералки, вглядываясь вдаль – туда, где среди порыжевших вязов виднелись башни кампуса, увенчанные фигурной чудью заостренных шпилей.
Тени падали от ресниц на бледные щеки именитого отпрыска, длинные пальцы, приученные к фортепиано, постукивали по запястью, – запястью слишком изящному для мужчины. Половина Йеля сходила по нему с ума. Бедные, бедные девочки. Если бы они только знали, что он скучен до безобразия, что возбуждает его симфонический оркестр и за завтраком он читает газеты консервативного толка, запивая неврастенический снобизм чаем с молоком. И говорит он так, точно живет при дворе английской королевы.
– Готовишь к переменам, Зоя? – спросил Морозов насмешливо, все так же не глядя на нее. – Оказывается, думать о ком-то, кроме себя, крайне утомительно.
– Ну надо же! И об этом говоришь мне ты. Смотри-ка не захлебнись, упиваясь звучанием собственного голоса.
– Я двенадцать лет пел в хоре, дорогая моя. Люди платили за то, чтобы меня услышать.
– Еще раз назовешь меня «дорогой»…
– Ну, ну, Зоя. Считай это дружеской заботой и слушай. От неопределенности твой голубок всегда начинал скучать. А когда долго сидел без дела, легко находил, чем себя занять. Куда ни придет, везде ему рады. Подумать только… – Морозов еще с минуту поглядел на Йель вдалеке – башни уже окрасились в багровый закатный цвет старого вина, цвет листьев многолетних вязов, еще наряженных, – потом обернулся, заметил сарафан с кружевной оборкой, напяленный на него растянутый свитер с распродажи винтажных вещиц, крикнул. – Алина!
Зоя увидела, как та взглянула на него, разглядела в дымке осени, махнула рукой, улыбаясь, и тепло ее улыбки, казалось, можно было почувствовать. Оно ощущалось солнечными зайчиками на раскиданной постели, поцелуями с сахарной пудрой на губах, поспешными предложениями, которые можно сделать только в искренней и пылкой юности.
Теперь Зоя чувствовала Морозовский взгляд, но сама смотрела на Алину. Та заглянула на корт, что-то сказала Николаю – он рассмеялся, потом чмокнул ее в лоб, о чем-то увлеченно заговорил. Зоя завидовала тому, каким простым и понятым все Старковой казалось, как она смеялась над своими ошибками, как радовалась незатейливым глупостям. Она, Зоя Назяленская, завидовала!
Зоя фыркнула про себя: быть такого не может, не иначе как показалось. Морозов тем временем двинулся к корту, но напоследок еще раз обернулся, снова паршивенько хмыкнул. Будь Зоина воля, испытала бы на нем весь консерватизм средневековых пыток, но вместо этого проигнорировала, потому что она себя уважала. И уж тем более не стала бы изводить себя ревностью, слушая Морозова. Тоже ей – нашелся свечкодержатель!
