– Так о чем болтаете? – спросила она как ни в чем не бывало, подперев рукой подбородок.
Николай уже тогда знал, что лучше момента не придумаешь. Он улыбнулся своей самой очаровательной улыбкой, откинулся на спинку диванчика, чтобы всех видеть.
– Да так, – сказал. – Всего лишь обсуждаем нашу с тобой женитьбу, любимая.
Эффект был что надо, на такой Николай и рассчитывал. Охо-хошеньки, подумал он, славное дело. Казалось, удивилась даже Зоя, только Морозов продолжал глядеть на всех с насмешливой снисходительностью, покачивая ногой. Он и взял первым слово:
– Вот так неожиданность! – улыбнулся сладко и паршивенько. – Правда, Зоя, дорогая?
Глаза Зои вспыхнули синим пламенем.
Да. Так все и было.
========== Друзья детства, научные подкасты и впечатляющие коллекции ==========
В следующий раз они собрались в Общине, которую прилежные первокурсники, изучившие новенькие абитуриентские буклеты, называли Центром Шварцмана. Но «старички» так и звали столовую Общиной, а иногда и вовсе сокращали до простенького «О», даже без точки на конце, экономя ненаглядное для каждого студента время.
Вот и сейчас, хоть времени у него было навалом, Николай отправил Зое только «О». Потом добавил сердечко – в конце концов, это было очаровательное, милое «О».
Столовая в Общине, с длинными, как в Хогвартсе, обеденными столами, выставленными в два ряда и вмещающими подносы, конспекты и гигантские ватманы художников, тоже была очаровательной. Алина в мохнатом лимонно-желтом свитере и пчелиных гетрах, переговаривающаяся с теми самыми художниками на тему плакатов для осенней ярмарки, была очаровательной. Даже фасолевый стручок на тарелке с фалафелем был очаровательным.
Одним словом, денек стоял погожий, радовал, и осень была, как с почтовой открытки, а сутолока студенческой жизни заставляла жалеть только о том, что год шел выпускной.
Вокруг стоял гул голосов – обсуждали нового игрока в баскетбольной команде, семестровые курсы, Того-Козла, Клуб Веганов и по меньшей мере еще миллиард маловажных в масштабе, но волнующих вещей.
А их столик молчал, только слышно было, как Морозов методично перелистывает страницы занудной книжонки с названием вроде «Морали права», а Улла стучит ногтями по экрану. Голову она устроила у Николая на коленях добрых полчаса назад, и так и лежала, переписываясь со своей девушкой и демонстрируя сидящим в их ряду бедолагам затянутые в капроновую сетку превосходные ножки.
Где-то в коробках в их детских комнатах пылились пластмассовые кольца цвета мятных конфеток, которыми они обменялись, казалось, вечность назад, когда Николаю было лет десять и он думал, что после школы женится на ней.
С тех пор они дважды собирали панк-рок-группу, учили друг друга целоваться, подбивали на шалости и экстремальный спорт, разыгрывали Морозова, просили его о помощи, когда оказывались в полицейских машинах. Николай любил ее, как любишь человека, которого знаешь целую жизнь.
Это Улле Николай рассказал всю правду о Доминике. Улла провела неделю у его больничной койки, а потом сидела на соседнем стуле в группе траура, говорила о том, о чем говорить не хотела, только чтобы он рассказал о своем.
Она подшучивала над ним, заглядывая за плечо, когда он переписывался с Зоей. В те годы контакт «Назяленская-рассерженный-смайлик» предлагал ему отвалить или идти к черту, но в лучшие дни его безжалостная гарпия советовала ему отыметь себя. О, тогда он отвечал ей что-нибудь вроде: «Для этого никогда не бывает неподходящего времени» или «Предпочитаю работать в команде».
Николай глянул в телефон Уллы – скорее от нечего делать, чем из любопытства, но увиденное превзошло все его ожидания и еще больше скрасило этот славный денек.
– Батюшки! Впечатляющая коллекция. Такая полная. Это что, упряжь? – Николай хохотнул. – Ты глянь, Алекс. Один в один твои конские амуниции! Подумать только, а мне спать не давала мысль о том, что же в твоих знаменитых конюшнях есть такого, что увлекательнее нашего с Давидом подкаста. Я приятно поражен.
– Ты отвратителен.
– В кои-то веки он прав, ты, свинья, – Улла толкнула его локтем с силой человека, который несколько лет занимался боксом – Николай едва удержался на скамье.
– Нет, правда. Поразительная коллекция. Боже! Это еще не все. Даже я вижу такое впервые, – он наклонился вперед, чтобы получше рассмотреть вторую фотографию. – Если бы секс-игрушки были контрабандой, твоя подружка стала бы новым Пабло Эскобаром. «Вибропуля»? «Клиторальная осьминожка»?
– Ты идиот. Это для статьи.
– Понимаю. Репортаж из горячей точки.
Улла кинула в него стручок фасоли.
– Отвратительные животные, зовущие себя мужчинами, самцы-доминанты, трясут причиндалами перед секс-куклами, потому что хотят обладать, а женщины, как они считают, должны довольствоваться подчинением их желанию. И тут выпускают секс-роботов в виде мужчин, переворачивают иерархию, а этого нам и не надо. Борьба за равенство так не работает. Если отказываешься от вульгарной объективации, то без гендерного перекоса.
– Угу, – кивнул Николай. – Ясно. А все эти чудеса науки и техники тут при чем?
