Кидает чехол назад и вспрыгивает на пассажирское место, прекрасно понимая, что от входа на нее пялится мужская компания. Закручиваю колпачок бака; возвращается заправщик с кредиткой на таком специальном подносике, чтобы клиенту сподручней было подписывать чек. Подходит к моей сестре чуть ли не вплотную и едва не задыхается, так щедро она полилась духами и лаком для волос. Дженис элегантным росчерком выводит свое имя с огромной заглавной буквы, а точку над буквой «i» заменяет крошечным сердечком.
По пути посвящаю Дженис в семейные дела. Каждую новость начинаю словами «Твой слабоумный брат», «Твоя моржиха-мать», «Твоя инфантильная сестрица».
— Перестань. Тебе они тоже родные.
— Не. Это вряд ли.
В знак протеста Дженис открывает голубую сумочку и достает длинную, тощую коричневую сигарету.
— У тебя практически все во мне вызывает отторжение?
— Практически все, — отвечаю я.
Если закуриваешь коричневую сигарету, не стоит спрашивать у Гилберта Грейпа его мнение.
На много миль умолкаем.
— Арни еще жив?
— Да, — отвечаю.
— Хорошо.
Сестра нащупывает тему для разговора. Через пару секунд врубаюсь в смысл ее вопроса и говорю:
— Боже мой. Совсем забыл. На самом деле он умер.
— Когда?
— С месяц назад.
— Как прошли похороны?
— Как по маслу.
— Много народу пришло?
— Весь город.
Представляя себе похороны Арни, мы всегда воображаем кучу народу.
Я прямо вижу, как подставляю плечо под его гроб, и тут Дженис разражается тирадой о готовности к неизбежному. Разжевывает то, что я и без нее знаю: наш братик прожил намного дольше, чем ожидалось.
— Безусловно.
— Мы бы только обманывали себя, думая, что…
— Безусловно.
В воздухе, я уверен, Дженис — лучшая стюардесса, но на земле она включает мозги, и оттуда прет психолог, которым, как мы надеялись, она никогда не станет. Начинает объяснять, почему мамочка такая толстая:
— Разве ты бы на ее месте воздерживался от еды? Разве ты не возненавидел бы дом, где умер твой муж?
Дальше она пускается в рассуждения об Эми: дескать, та никогда не встретит своего мужчину, потому что для нее на первом месте семья. И это объяснимо, поскольку Эми — старшая: в каком-то смысле она сама — «мужчина в доме». Легче всего понять поведение Ларри.
— Для Ларри дом — это ад. Именно он тогда нашел папу. Этот дом напоминает ему о прошлом. Вам бы сменить жилье — и Ларри, ни минуты не сомневаюсь, будет навещать вас постоянно. Эллен росла безотцовщиной и в каждом новом парне ищет отца, которого у нее никогда не было. Арни — слабоумный, и этим все сказано.
— Остаемся мы с тобой, Дженис. Какие будут соображения насчет нас?
— Эми не уехала, поэтому уехала я. Мы с Ларри — кормильцы.
— Я, вообще-то, работаю…
— Мы с ним — основные кормильцы, и это нормально. Такая миссия нам в радость. Она сближает нашу семью.
На языке вертится, что нам пришлось закупаться у мистера Лэмсона в долг, поскольку в прошлый раз она просрочила отправку чека.
— Ты, Гилберт, — единственный, кто не поддается ни определению, ни пониманию. То есть непонятно, чего ты хочешь. Ты не путешествуешь, не читаешь, не расширяешь свои горизонты. Я организовала тебе полет в Чикаго — так ты вообще отказываешься летать. Ты вечно осторожничаешь, и я не могу понять: то ли ты чего-то боишься, то ли элементарно ленишься. Конечно, я тебя люблю и ни в коем случае не хочу обидеть. Тебе нужно исследовать свою жизнь на более глубинном, честном уровне. Если коротко: ты сам не знаешь, чего хочешь, и это заметно. Ты — боязливый мальчонка.
Вижу, как сестра затягивается своей коричневой сигаретой, задрав ковбойские сапоги на приборную панель, а у самой макияж плавится на жаре, подобно шоколаду; смотрю на нее и думаю: откуда что взялось.
Дженис выпускает в мою сторону коричневый дым, и внезапно меня охватывает желание оказаться где угодно, только не в этой машине и не с этой сестрой. Когда спидометр показывает восемьдесят миль в час, Дженис начинает хихикать. На девяноста уже не смеется. На сотне трижды повторяет: «Не смешно». На ста десяти принимается искать свой ремень безопасности, но обнаруживает, что его нет. Она вопит, придерживает свою ковбойскую шляпу и впивается когтями мне в локоть, пока не раздирает до крови.
Так кто, спрашивается, у нас боязливый?
Домой приезжаем аккурат к обеду. Дженис выскакивает, не дожидаясь полной остановки, хватает свои вещи и летит наверх. Эми встречает меня в дверях, видит, что я держусь за окровавленную руку, и спрашивает:
— Вы что, подрались?
— Как тебе такое в голову пришло? Мы чудненько пообщались.
Зову Арни, чтобы помог мне забинтовать руку. Никогда так не гордился своей раной. Надеюсь, от нее останется шрам.
