По возвращении в Москву жизнь потекла спокойно, без потрясений, в том русле, в которое ее почти насильно втолкнули на время властные руки все того же Ашота Джангирова. Олеся снова вышла на работу, Карен и дети учились. Только вот совсем бросить мастерскую Карен отказался наотрез, мотивируя тем, что не хочет полностью зависеть от отца. Олеся предпочла не вмешиваться, а Ашот растерялся.
— Я могу давать тебе столько, сколько нужно. Не понимаю, для чего тебе работать… Ты устаешь.
— Это мое дело, папа! — отрезал сын. — Может, мне так больше нравится! И потом…
Он не договорил. Он снова был на грани душевного срыва и очередного разлада с отцом на сей раз из-за его необъяснимого, нелепого, как он считал, увлечения. Карен с трудом удержался от объяснений и попробовал жить дальше так, как они жили прежде. Вроде ничего, получалось. Правда, старший Джангиров не смог до конца оправиться от двух, следующих почти один за другим ударов: сначала Карен, потом Мэри… Жизнь, конечно, смягчала любые невзгоды и потрясения: она вернула ему Карена. Вот только… Все будет так же, даже если все будет иначе… Ашот сильно изменился. У него был совсем другой взгляд, иная походка, другие манеры. Он не искал больше никаких контактов и любое общение стало для него затруднительным, иногда невыносимым. Он жил на два дома, одинаково неважно чувствуя себя и в том, и в другом. Ему недоставало третьего.
Чуткий Карен быстро догадался о его состоянии. И догадка еще больше озлобила его. Хотя какие претензии он мог предъявить отцу? Они давно играют на равных, похожие, близкие друг другу не просто по крови, но и по характеру. Да и Мэри нет в живых, а оскорбляться за мать Карен не собирался, несмотря на прежнюю детскую привязанность к ней. Тогда что же? Он не отдавал себе отчета в своих чувствах, но отец не должен был так поступать. Не должен — и все! А теперь еще и страдать!
Иногда Карену становилось жалко отца. Возвращаясь вечером домой, мальчик находил его грустным, нахохлившимся, неподвижно сидящим в кресле, одиноким даже среди детей, старающихся его развлечь. Часто в последнее время к нему подсаживалась Олеся, и он на глазах оживал от ее болтовни, от ее рассеянной безадресной улыбки. Ему явно нравилась эта женщина, близкая подруга Мэри и жена его сына. Ашот стал постоянно привозить Олесе в подарок какие-нибудь пустяки, приводившие ее в настоящий восторг. Она подолгу раскачивалась в кресле, примеряя то один, то другой подаренный им перстень, надевая браслеты, серьги, бусы и придирчиво, с интересом рассматривая себя в зеркало. "Наконец-то занялась своим любимым делом", — думал Карен. И сурово выговаривал смущенному отцу:
— Ты напрасно балуешь ее, папа! Что за новости: беспрерывно таскать ей побрякушки? И без всякого на то повода! Кончится, в конце концов, тем, что я запрещу ей раз и навсегда принимать у тебя подарки!
— Ну почему? — виновато оправдывался отец. — Пусть она радуется…
Карен смотрел на него подозрительно: вдруг он теперь собирается увлечься Олесей? С него станется! Но Ашот делать этого, кажется, не собирался.
Так пробежали три года. Дети незаметно выросли. Карен думал о будущей работе. Весной, как раз перед его дипломом, Олеся неожиданно объявила, что хочет ненадолго слетать в Германию. Карен отложил книгу и внимательно оглядел любимую. В Германию? С чего бы это? И к кому?
— К своей старой приятельнице, ты ее не знаешь, — бойко защебетала Олеся. — Я не видела ее много лет, и она очень зовет меня приехать. Я ненадолго.
Ну, к приятельнице так к приятельнице. Джангиров невозмутимо бросил на стол деньги.
— Я буду ждать тебя, — сказал он с полнейшим самообладанием и, помолчав, бесстрастно добавил: — Никогда не пробуй вызывать из небытия призраков, Леся. Они должны быть там, куда ушли.
Олеся посмотрела сквозь него. В мыслях она давно уже была в Германии.
Письмо было неожиданным и коротким. Валерий писал, что просто хочет ее увидеть. Просто увидеть — и ничего больше. А приятельница, действительно, существовала, Олеся никого не обманывала. Ее старая знакомая, учительница, которая несколько лет назад уехала в Штутгарт. Правда, она Олесю не приглашала, но та сама довольно нахально набилась в гости, выдумав путешествие по Европе, и улетела. Поскольку она, конечно, не оповестила ни свою знакомую, ни Валерия, никто не знал, когда и куда она прилетает. Два дня она звонила Валерию в Мюнхен по телефону, который упорно не отвечал. Наконец Малахов взял трубку.
— Валерий, — возмущенно выпалила Олеся, — ты что, спятил? Я ищу тебя третий день, думала, ты дал мне неправильный номер, а ты где-то шляешься!
Малахов хмыкнул
— А кто меня поставил в известность о прилете? Или ты рассчитывала на мою богатейшую интуицию?
— Ну, знаешь! — продолжала разгневанная Олеся. — Я лечу к тебе, думаю, что ты меня ждешь…
— Где? На аэродроме в Бонне? Я все-таки, грешным делом, рассчитывал, что Карен тебя хоть чуточку перевоспитает. Абсурд! Тебя воспитать невозможно! Откуда ты звонишь?
— Из Штутгарта, откуда же еще! — в негодовании закричала Олеся. — Я ведь писала тебе, Валерий!
