Наше первое тайное свидание произошло на следующий же день, и я допустила ошибку: вошла в это море не по щиколотку, а по колено или даже глубже (это не я придумала выражение про щиколотку – так меня наставляла когда-то одна моя знакомая) – я сама утонула, и на любовника обрушилась. Я не сообразила, что этот романчик – пищевая добавка, а не основное питание: завтрак, обед и ужин. Я заваливала его эсэмэсками – он отвечал. Я спрашивала о следующей встрече – он обещал, что придумает что-нибудь. Мы несколько раз ходили вместе обедать в какой-то японский ресторанчик, и мне хотелось съесть его самого. Он всегда говорил, что сам умирает от желания, что все время думает обо мне.
За давностью описываемых событий и, видимо, ввиду их итоговой неважности для меня, я уже не могу точно вспомнить последовательность, но это и не имеет значения. Я просто изложу в вольном порядке события, которые сложились потом в философию, принесшую покой и комфорт в мою жизнь: все что ни делается, все к лучшему. Философия не нова, и не я ее вывела, но ведь когда на моем огороде из семечка, купленного в магазине, вырастает кабачок – это только мой кабачок, пусть и не я его придумала. И съем этот кабачок только я.
…Мы томились в ресторанах, телефонных сообщениях и коротких разговорах, мы… Хотя, я не знаю насчет «мы». Теперь мне кажется, что томилась только я. Я думала так, когда после принятого решения мужественно не звонила ему до тех пор, пока спасительная философия не вытеснила разрушительные мечты. Но когда надежды еще разламывали меня, я осознавала, что опоздала со своей гордостью. Охотник уже видел, что вальдшнеп подстрелен. И от того, до смерти его убили или нет, уже ничего не зависит: охотник, не торопясь, пойдет по кровавому следу и засунет свою добычу в сумку, и повесит крыло в гостиной у камина, и химическим карандашом подпишет на рамке порядковый номер трофея. Идя за добычей, он может прицелиться еще в парочку птичек, пусть и не попасть – все равно вальдшнеп уже в кармане. Конечно, раненая птица может встретить добрую фею, которая польет ее раны живой водой. И тогда вальдшнеп вспорхнет из-под носа охотника, когда тот уже опустит ружье и протянет руку. И улетит. Чтобы стать мишенью для другого охотника. Или прожить остаток своей вальдшнепьей жизни в камышах на болоте, не позволив себе больше ни разу волшебного ощущения полета.
Я намечтала – и поверила. Я хватала телефон, потому что мне казалось, что он звонит, я плохо соображала, теряла перчатки и регулярно сжигала котлеты и всякую другую еду на сковороде.
Наконец я позвонила подруге в другой город и собрала вещи в дорогу, решив билет купить прямо на вокзале на любой подходящий поезд. У меня было два дня и совсем не было мозгов. Это теперь мне известно, что чем дальше уезжаешь, тем меньше шансов убежать. Он как почувствовал! Позвонил вдруг за час до моего выхода из дома. Приехал, отвез на вокзал. Я купила билет на поезд, отходивший через полтора часа. Все это время мы с ним стояли в помещении билетных касс, из-за зимней одежды с трудом обнимая друг друга. Я все больше вздыхала, как черепаха Тортила, он прижимал меня к себе, вдавливал мое лицо в воротник полушубка и периодически осторожно предлагал не ехать, подождать до выходных – он будет свободен и обязательно что-нибудь придумает. Один Товарищ – очень сильная личность, я покорилась (!) его внутренней воле и сдала билет за десять минут до отхода поезда. Он отвез меня домой. Обнимал всю дорогу, гладил по голове и повторял: «Бедная моя девочка…». Ну и кто не продастся с потрохами, я тебя спрашиваю?!!
Видимо, в этот момент мой Ангел-хранитель забеспокоился и начал принимать меры. До моего сознания он достучаться не мог, прекратил всякие попытки и стал действовать самостоятельно.
В середине недели Один Товарищ позвонил и сказал, что все устроил, и в выходные на целых двое суток мы с ним едем на дачу его знакомых в Подмосковье. Кроме нас там никого не будет, и мы сможем всласть напроникаться друг в друга, выговориться, выплакаться, нажалеться и нацеловаться. Он сказал, что приедет за мной на машине в субботу в двенадцать часов дня.
К одиннадцати я оделась, собралась и замерла в стойке около окна. Не хочу описывать умирание времени в промежутке между двенадцатью и шестью вечера. Я уже зализала эти раны. Звонить? Не стала. Он потом сказал, что он так и знал, что я не буду звонить. Я классически простояла у окна всю субботу, а в воскресенье запретила себе ждать.
