Чтобы человек стал Богом полностью

Сейчас мы хотели бы напомнить только одно возражение, относительно второстепенное, но слишком явное, чтобы его можно было отложить. Если верно то, что мы уже все по своей природе «Христос», зачем получать в причастии то, чем мы уже являемся? Очевидно, что даже вне евхаристии вопрос касается всех таинств. Прежде, чем вернуться к этому более подробно, удовольствуемся напоминанием: человек обладает не только человеческой природой, но и личностью, и единосущие, как мы это видели по отношению к Троице, может стать адом или раем, в зависимости от отношения личностей[367]. Как нам кажется, роль таинств заключается в том, чтобы облегчить личную встречу с Богом и, через неё, необходимое обращение.

Евхаристическое причастие — это преимущественная форма личной встречи с Богом: в человеческой природе Христа это уже соответствие, в какой-то степени, тому, что переживают три божественные личности в их общей природе: радость получать постоянно и отдавать постоянно то, что уже имеют и то, чем не перестают быть, но всё это безгранично и взаимно ради единственной радости взаимной любви. Тогда понимаешь лучше возобновление причастия. Если бы причастие имело отношение только к природе, к нашему отождествлению с телом Христа, как, возможно, и считал св. Павел первоначально, повторение таинства подразумевало бы, что оно не до конца достигает цели или что его действие уменьшается со временем…

Но если его роль заключается в том, чтобы облегчить личную встречу, то понимаешь, что эта встреча неисчерпаема и испытываешь необходимость в её повторении или, ещё точнее, в её духовном возобновлении. Но главное в этом — личная встреча, а не причастие ради причастия. К тому же, если бы мы продолжали и возобновляли в себе духовно это духовное причастие, тысячу раз в день, как нам предлагает Мейстер Экхарт[368], мы извлекли бы из него ту же пользу, что и из сакраментального причастия, в зависимости от наших дарований. Бардо Вейс отмечает, с некоторым удивлением, что Мейстер Экхарт, живо рекомендуя частое сакраментальное причастие, рассматривает последнее только как приготовление к духовному причастию[369]. Возможно, следовало бы сказать, что одно облегчает другое. Елизавета от Троицы[370], которую болезнь удерживала в постели, замечала также: «Я лишена церкви, лишена святого причастия, но Богу не нужно таинства, чтобы прийти ко мне, мне кажется, что Он настолько же и со мной»[371]. Здесь надо бы уметь не принимать средства за конечную цель, не забывая, впрочем, о средствах.

Этот сюжет Причащения апостолов обычно находится за алтарём, на стенах абсиды, или над «Царскими вратами» иконостаса, перед которыми происходит причащение верующих.

Сцена воспроизведена так, как если бы она происходила в византийской церкви. Христос представлен в центре и часто дважды. С одной стороны Он отдаёт себя на причастие хлебом, с другой — вином. С каждой стороны шесть апостолов. Во главе одной из групп — св. Пётр. Во главе другой — св. Павел, который, очевидно, там не присутствовал. Но именно в этом данная сцена жизни Христа превосходит время и пространство. Впрочем, в этой литургии дьякон — это ангел.

Нам представляется возможным сохранять за текстами Нового Завета и за определениями Халкидонского собора их самый сильный смысл. Нет никакого сомнения в том, что это видение Христа «сосуществующего физическим безмерностям Времени и Пространства», по выражению Тейяра де Шардена[372], соответствует глубокому ожиданию. Большой успех теологического синтеза этого учёного, несмотря на все его трудности и двусмысленности, объясняется частично этим. Подобная «космическая христология» может получить широкий отзвук на Востоке, как свидетельствует Н. Кель, относящийся к ней враждебно, но после долгого преподавания в Индии, свидетельствующий об огромном интересе к изложению этой темы в Нью Дели в 1955 году, во время третьей пленарной ассамблеи Всемирного Совета Церквей[373].