Чтобы человек стал Богом полностью

Какая Любовь к нам заставила Бога принять такое страдание скорее, чем потерять нас? Что же мы можем дать Ему из того, чем Он так дорожит?

Совершенно очевидно, что, приступая к тайне Христа в Его существе и в Его жизни, мы находимся на пороге самой большой тайны, ещё более непостижимой, чем Троица, более непонятной, более иррациональной, более волнующей. Это — вторжение вечности во время, бесконечности в пространство, безграничного в ограниченное, абсолюта в наш «крошечный мир», союз нетварного и тварного, ощутимое проявление совершенно нематериального, видение невидимого, провозглашение тишины, места встречи всех парадоксов. И это центральный яркий маяк, который освещает всё вокруг, на который мы смотреть не можем. Это круглая площадь, от которой исходят все дороги, но ни одна из них к ней не ведёт. Это тайна, разрешающая все противоречия, потому что она их все объединяет.

Часто говорилось: сегодня мы, возможно, слишком свыклись с этой тайной, чтобы ещё чувствовать всё её величие. Воплощение выродилось в «неаполитанские ясли»[250]; Рождество — в трогательную сцену «Святого Семейства».

Но если наша вера перестала слишком восхищаться тайной тайн и размышлять над её великолепием, наш разум не отказался, тем не менее, требовать отчёта. И в зависимости от того, что пределы, которые вера по необходимости полагает на разум, ясно не воспринимаются, в конце концов не признаётся именно сама тайна.

Главным образом в Никее в 325 году и в Халкидоне в 451 году были провозглашены великие выражения догматов, ясно выражающие веру Церкви в Иисуса Христа, истинного Бога и человека.

Мы не можем размышлять о тайне Христа, если умолчим о постепенном забвении этих догматов веры всё возрастающим числом богословов. Здесь, конечно, речь не пойдёт о том, чтобы сообщить обо всех новых положениях, тем более о том, чтобы представить их со всеми нюансами, но только о том, чтобы подчеркнуть феномен конвергенции[251] интеллектуальных подходов, очень различных друг от друга, а иногда даже противоречащих друг другу в деталях, что и привело этих богословов или этих экзегетов практически к отказу от сущности традиционной веры Церкви во Христа. Приведём три примера.

Некоторые рассматривают веру в Сына Божия, сошедшего с небес и восшедшего на небеса, как типично гностическую и, следовательно, мифическую. Хорошо поймём это: они отвергают не только образы этого языка, но саму идею Воплощения Бога. Проблемы Воскрешения Христа, его непорочного зачатия и его возвращения в славе, очевидно, сами по себе, радикально отброшены[252].

Уточним, что проблема возможного влияния гнозиса на христианство давно признана многими специалистами, которые, тем не менее, не потеряли веру в божественность Христа. Этот вопрос, особенно тонкий в связи с взаимопроникновением различных течений мысли этой эпохи и небольшим количеством документальных подтверждений, дошедших до нас, сейчас постепенно проясняется, без какой бы то ни было угрозы для веры[253].

Если кто-то потерял веру в связи с этой проблемой, то истинную причину надо искать вне её. Потеря веры первична, мотивы её более сложны. Оправдание гнозисом пришло позднее.

Другие борются с безвыходными трудностями по поводу личности Христа. Мы уже видели, когда говорили о Троице, какие существуют трудности в рассуждениях о личности, если не прибегать к категории существа. Скажем ещё раз, не потому, что личность может существовать независимо от существа.

Это действительно тот же Бог, которого почитают ангелы в его вечности и которого Мария пытается вырвать из смерти в его человечестве. Христос окружён повязками, его колыбель — склеп. Повивальные бабки купают Ребёнка в вазе, как в чаше, символе евхаристического празднования, смерти и воскресения. Действие происходит на золотом, светлом фоне, на Божественном фоне. Оно развёртывается во времени и вне времени.