— Да, я объясню, — Алиса и сама чувствовала, что поминутно то краснеет, то бледнеет. И от волнения у нее так взмокли пальцы, что опять начало выскальзывать пальто. — Я… я все объясню… я ему скажу… — невнятно бормотала она. Будто это она — Алиса, а вовсе не восьмилетний Ромка — страшно оскорбила классного руководителя.
И, по всей видимости, выглядела такой виноватой и расстроенной, что Елена Павловна, посмотрев на нее, вздохнула:
— Ну, хорошо, — смягчилась она, возможно, почувствовав, что и сама несколько перегнула палку. — Я уж не хотела вас так расстраивать. Рома в целом милый мальчик. Веселый, смешливый. Его все любят. Был бы только немножко потише.
— Да-да, конечно, — поспешно поддакнула девушка. — Он хороший, добрый. Он еще просто не понимает, — и торопливо добавила: — Но я все объясню, я накажу. Обязательно.
Тут классная, будто что-то вспомнив, посмотрела на нее с сочувствием:
— Да не переживайте вы так. Со всеми детьми бывает. А у вас такая тяжелая ситуация, — она на мгновение замялась, явно подбирая тактичные слова. — Мы — школа — со своей стороны сделаем все, чтобы помочь…
Алиса почувствовала, как нервно и болезненно заныло внутри, и невольно сжала плечи. Она не знала что сказать, но учительница, видимо, решив, что понимает ее лучше, участливо похлопала девушку по холодным пальцам, стискивавшим ручку сумки:
— Вы обращайтесь, если понадобится помощь. И педсовет, и мы — учителя — мы все поможем.
Тут, к облегчению Алисы, разрывающее-громко прозвенел звонок. Заглушив ее невнятное «спасибо».
Учительница вздрогнула — участливое выражение ее лица мгновенно сменилось угрожающим, и она, кивнув посетительнице напоследок, рывком распахнула классную дверь:
— Что здесь творится?! — окативший было их гвалт мгновенно стих, и голос учительницы зазвучал гудящим колоколом. — Я на минуту выйти не могу! Сразу ведете себя как обезьяны! Полозов, быстро слез со стола! Родзиевский, кончай концерт! Ты что, в цирке?!
Алиса, на мгновение заглянув в класс через плечо классного руководителя, выхватила взглядом «циркача Родзиевского»: тот как раз заталкивал что-то под столешницу, явно пряча от учительницы, — и угрожающе погрозила ему пальцем.
Угроза и страшное выражение лица Алисы вызвали у мальчишки только приступ озорного смеха. Но тут учительница захлопнула дверь, и девушка не успела призвать его к порядку.
Она осталась в коридоре одна. Со смятым в руках пальто и горящими щеками.
На вторую пару она, конечно, опоздала.
Впрочем, преподаватели тоже «знали ситуацию» и «входили в положение». Родзиевской разрешалось тихо войти в аудиторию в середине занятия и, не здороваясь и никого не отвлекая, устроиться сбоку с конспектом.
Шла уже вторая пара русского — профильный для филологов предмет, очень важный. На который Алиса без конца опаздывала.
Но переводиться на заочку упрямо отказывалась.
Алиса, с трудом сдерживая дыхание после быстрого шага и все еще чувствуя, как бешено колотится в горле сердце, достала ручку и принялась поспешно записывать лекцию с середины. Еще плохо понимая, о чем идет речь.
[1] Л. Кэрролл «Алиса в Стране Чудес».
[2] Кэрролл, будучи одним из хранителей библиотеки колледжа Крайст Черч, нередко работал в маленькой комнате, окна которой выходили в сад, где играли в крокет дети доктора Лидделла.
[3] Л. Кэрролл «Алиса в Стране Чудес» — искаженная цитата.
[4] В своей книге «Некоторые варианты пасторали» Уильям Эмпсон в том числе трактует шутки и головоломки Льюиса Кэррола, которыми наполнена «Алиса в Стране Чудес».
До дома Алиса добралась только к вечеру, через ритуальные: аптека — продуктовый — соседний двор. В соседнем дворе она рассчитывала поймать Ромку. Но в этот вечер там было на удивление тихо — только малыши под приглядом мамаш возились в песочнице. А бойкой стайки мальчишек-второклассников видно не было.
Дальше искать было бесполезно, и Алиса поднялась к себе. Отперла толстую металлическую дверь, вошла в квартиру.
Бам… Бам!
Встретил ее у порога властный бой старинных напольных часов. Часы были бабушкины и раньше стояли в зале, дополняя могучий книжный шкаф мореного дуба, занимавший всю правую стену от пола до потолка, от лева до права. Но теперь, когда мать заболела, их переволокли подальше — в кухню. Где инвалида и ее пожилую сиделку не оглушал громогласный бой.
Алиса, устало сгрузив пакеты и сумку на пол, принялась расшнуровывать ботинки. Со стены на нее пристально и насмешливо смотрели бабкины фотографии. Их, наверное, здесь была целая сотня: во всех ролях, в которых та успела сыграть.
— Али-иса! — услышав шум в коридоре, громко и надрывно позвала из спальни мать.
— Иду-иду, мама! — девушка принялась поспешно стягивать с плеч пальто.
Мать не любила ждать, болезнь делала ее капризной и нетерпеливой. И Алисе постоянно приходилось напоминать себе о терпении и понимании.
Вешая пальто, она глянула на бабушкины часы — было уже восемь, а Ромка еще где-то бегал.
При бабушке все здесь было по-другому. Впрочем, бабушкой Софью Станиславовну никому звать не разрешалось. Даже пятилетняя Алиса звала ее Софочкой.
