Когда бабушка была жива, то занимала большую спальню. Обычно запираясь на ключ. Замки были во всех комнатах — Софья Станиславовна была помешана на индивидуализме. Она советского коммунизма не выносила и даже вслух. Но ей все сходило. Громким своим царственным голосом она могла позволить себе орать все, что взбредет в голову. И на это закрывали глаза.
Все хотели числиться в друзьях знаменитой Софьи Родзиевской. И быть званными «на вечера», для которых предназначался большой зал.
Мать с Алисой жили в маленькой комнате. Даже когда периодически с ними снова жил отец Алисы, все они ютились там.
После смерти бабушки поначалу никто не мог решиться занять ее комнату. Та стояла пустой два года. Потом туда поселили маленького Ромашку. А мать так и осталась в своей.
Алиса, не слушая возражений, распахнула окно — в комнату проник едва ощутимый прохладный ветерок, и девушка смогла, наконец, нормально вздохнуть.
После того, как год назад у матери случился инсульт, жизнь круто переменилась — очень круто. Все получилось так же неожиданно, как и с бабушкой. Утром ушла на работу — а вечером уже лежала в реанимации.
Первый месяц Алиса днем училась, ночью дежурила в больнице. Ставила судно, переворачивала и растирала, кормила с ложки. А Ромка жил у тети Веры.
Потом Алиса забрала мать домой. Та не ходила, почти не садилась. Не пользовалась правой рукой. Единственное, что не пострадало — речь.
Впрочем, им повезло. Если бы поражена была не правая, а левая сторона — это мгновенная смерть. А так… был еще шанс встать на ноги.
— Ну что, как ты себя чувствуешь? — присела Алиса на стул возле кровати. В изголовье стоял табурет с мутной водой вместо чая. Таблетками, банками, тампонами.
Мать плаксиво скривила губы:
— Как я могу себя чувствовать?
Она не могла принять своей болезни. Стенала, плакала, без конца жаловалась. И потихоньку начинала ненавидеть Алису за то, что та молода и здорова.
Но все это приходилось терпеть. Больше было некому.
К отцу у Алисы претензий не было. Его довела бабушка. С самого начала она его терпеть не могла, изводила этим дочь. И вообще не понимала, как можно выйти замуж за человека с нелепым именем Аркадий, да еще рожать от него детей. Поэтому родители то сходились, то расходились. То мирились, то отец снова не выдерживал и собирал вещи.
Только после смерти бабушки супруги с облегчением съехались. На радостях родился Ромка. Но надолго их не хватило. Бабушка будто продолжала жить, и мать, чувствуя какую-то странную подсознательную вину за то, что вернула мужа, сама сделала все, чтобы развалить брак. Как итог — едва Ромке исполнился год, отец ушел. На этот раз уже окончательно.
Кажется, он уехал за границу — в Болгарию. И вроде бы там у него появилась новая семья. Но толком о нем ничего не слышали уже несколько лет.
— А вы пробовали сегодня садиться? — Алиса дежурно потянулась за тонометром, обхватила липучкой материну руку и принялась качать грушу. За время болезни женщина сильно похудела, и теперь кожа ее обвисла старческими складками. В нос ударил кислый запах немощи.
— Помолчи, я слушаю, — привычно замерла девушка, медленно выпуская воздух. Спустя минуту удовлетворенно кивнула: — Хорошо, почти в норме. Попробуем сесть сегодня.
При этих словах мать недовольно поджала губы и посмотрела почти с ненавистью. Но тут же сменила тактику и жалостно, как маленький ребёнок, вымогающий конфету, заныла:
— Али-исочка, я сегодня не могу, — в голосе ее слышались хныкающие капризные интонации.
Ее трудно было заставлять шевелиться.
Хотя Алиса и знала, что это нужно, необходимо, что это во благо. Но самым тяжелым для нее оставалось насилие. Когда приходилось проявлять жестокость и заставлять больного человека, через силу, через боль делать то, на что нет ни сил. Ни веры.
— Мам. Я же тебе говорила, — покачала она головой. И отвела глаза. — Сейчас погрею тебе поесть. С Ромкой уроки сделаю, а потом будем садиться, — и поднялась.
В спину ей понеслось сначала раздраженно-слезливое, потом негодующе-возмущенное и, наконец, откровенно злое:
— Говорила-говорила! Ты хоть понимаешь как это тяжело?! Ты хоть понимаешь, что ты со мной делаешь! У тебя нет жалости! У тебя сердца нет, мерзавка! Души у тебя нет! Мне больно! Бо-ольно, понимаешь, ты это или нет?!
Алиса, стоя на кухне и переливая суп из большой кастрюли в маленький ковш, который собиралась поставить на плиту, твердила себе, стараясь подавить стыд и жалость, что так надо. Это правильно — так велел врач. Движение — это жизнь. А не будет двигаться — умрет. И именно она, Алиса, должна…
Под ковшом разгорелась конфорка и, наконец, раздался звонок в дверь.
— Ой, Алиска! А ты пришла уже…
Ромка застыл в дверях и испуганно вытаращил глаза.
