Именем, которое катастрофически не подходило большой грузной старухе с такими густыми черными бровями, что временами казалось, будто это единая, нависающая над глазами жердь. Хотя, может, такой старуха запомнилась только маленькой Алисе.
Ромка бабушку уже не застал: родился через год после ее смерти. Софья Станиславовна умерла единомоментно. Ночью у них еще были гости: пели, шумели до утра. А к обеду, когда старуха обычно вставала, она не проснулась. Врачи констатировали разрыв аневризмы, они давно предупреждали, что так могло случиться. С этим диагнозом София Станиславовна жила последние пять лет.
Деда своего Алиса не помнила. Даже сомневалась, что он вообще был. Мать шутила, что бабка вышла замуж только ради звучной фамилии. Хотя, зная бабушку, можно было и поверить. Не зря же она настояла, чтобы, даже выйдя замуж, дочь продолжала звучно зваться Родзиевской. А также и родившаяся внучка. И даже после смерти Софьи Станиславовны дочь не посмела заочно спорить с покойницей, и Родзиевским стал и Ромка. Что сыграло свою роль в надвигавшемся разводе.
При жизни бабка любила сиять. Театральная артистка, она вечно, даже на склоне лет, толстой старухой с крашеными волосами, была окружена толпой. Все ее обожали. На нее молились в театре. Ее боготворили друзья. По ней с ума сходили мужчины — был даже целый альбом, наполненный фотографиями бабушкиных ухажеров. И только дома ее боялись.
При бабушке все домочадцы ходили по струнке. Алиса затаивала дыхание, стоило ее величественной фигуре появиться в зоне внимания девочки. Даже несмотря на то, что обычно бабушка бывала веселой.
Она хохотала, много пила, курила как паровоз, прекрасно пела низким грудным голосом, дома у них вечно толпились гости. Все детство Алиса засыпала и просыпалась под звуки музыки и шум голосов. Друзья бабушки расходились только в пять утра, пьяные и счастливые. А всю ночь напролёт звенели бокалы, мужчины и женщины играли на антикварном рояле, пели и читали стихи листами и часами.
Алиса выросла в мире бабушки и антикварных вещей. Дорогой старинной мебели, картин, императорского фарфора, тяжелых густых ковров, в ворсе которых нога утопала по щиколотку. И на которых им — детям — категорически запрещалось играть.
Но пьяной и смешливой бабушка бывала не всегда.
Стоило только кому-то вздумать ей перечить — Софья Станиславовна впадала в буйство. Она кричала, ругалась, материлась, доводя дочь до слез и до смерти пугая маленькую Алису.
Бывало, что старуха просыпалась в дурном настроении, или кто-то случайным шумом будил ее до трех часов дня, и тогда она закатывала бурную сцену: орала и била посуду. Выгоняла мать и Алису за порог. Иногда падала на пол и принималась биться о него головой. Алиса плакала от испуга, мать визжала и причитала.
Сколько раз после таких сцен робкая боязливая уборщица, ползая на коленях, выметала из-под диванов и буфета на тонких гнутых ножках осколки хрусталя. Раз даже бабушка порезала ножом картину, только чтобы та «не досталась проклятой дочери». А потом еще несколько месяцев не позволяла ни выкинуть ту, ни отдать в реставрацию.
Бабушку в буйстве боялись все. Как-то, когда Алиса была уже достаточно большой, чтобы что-то понимать, мать в сердцах обмолвилась, что Софья Станиславовна уже лежала «в диспансере». Но правда это или нет — Алиса не узнала. Второй раз мать такого не повторила.
— Алиса, — не успела еще девушка, оставив сумки на полу в прихожей, пройти в комнату — из той показалась пожилая соседка. — Ты опять опаздываешь, — с укором сказала та.
Девушка виновато кивнула. Соседка-старушка была единственной сиделкой, которую могла себе позволить Алиса.
При жизни бабушки деньги в доме не переводились. Они появлялись как-то сами собой. И вся жизнь крутилась беспечно легко. Потом при матери они жили хоть и беднее, но особенно этого не замечая — тратили старухины накопления. Теперь же, частью потраченные, частью сгоревшие от инфляции, сбережения растворились.
А с пособием и Алисиной копеечной библиотекарской зарплатой прожить было очень тяжело.
Алисино счастье, что соседка тетя Вера согласилась сидеть с больной матерью за гроши. Но у нее тоже внуки, уборка, готовка. А у Алисы никак не получалось приходить домой в обещанные семь часов.
Девушка виновато и поспешно принялась копаться в сумке. Вытащила две запасенные купюры:
— Вот. Это вам, — за год она так и не научилась расплачиваться, не краснея, — спасибо, теть Вер. Я больше не опоздаю, — соврала она.
Соседка деньги взяла, недоверчиво покачала головой и вышла.
Алиса закрыла дверь и нехотя прошла к матери.
Та, насупленная и недовольная, лежала на кровати. Голову женщины по-старушечьи прикрывал платок. В комнате висел удушливый густой запах медикаментов и кислого пота.
— Привет, мам. Чего душно-то так?
— А ты не видишь? — недовольно укорила мать. — Я больная. Мне простужаться нельзя. Это, вон, вы все здоровые, — тут ее голос сорвался, и женщина, всхлипнув, отвела глаза.
