– Пожарь мне этот кусок, – попросил Ли Меллон. – Его уже как следует отбили.
Аллигатор больше не говорил «ГРОЛ! – опп/опп/опп/опп/опп/опп/опп/опп!». Обеденные столы не говорят таких слов.
Шел сильный дождь, и ветер гудел в дыре кухонной стены, как армия Конфедерации: Уилдернесс – тысячи солдат, марширующих милю за милей по диким просторам – Уилдернесс!
Элизабет с Ли Меллоном ушли в другую будку. Им нужно было о чем-то поговорить. Мы с Элайн остались держать аллигаторов. Мы не возражали.
– Ой-й! – сказала Элизабет. – Потолок. – «Это же ужас просто», и сразу села.
Мы выпустили аллигаторов в пруд. Они медленно уплыли на дно. Дождь лил такой, что невозможно было разглядеть дно пруда, да и не хотелось разглядывать.
Элизабет сидела над водой. Белое платье превращало ее в лебедя. Когда она говорила, озеро стекало с лебедя, отвечая на великий вопрос вечности: что было раньше, озеро или лебедь?
– Я вчера видела привидение, – сказала она. – Около курятника. Не знаю, что оно там делало. Обычно оно сидит в огороде. В кукурузе.
– Привидение? – переспросила Элайн.
– Да, у нас тут живет привидение, – сказала Элизабет. – Душа старика. Там, на плато его дом. Когда старик стал совсем дряхлым, он переехал в Салинас; говорят, он умер от тоски, а душа вернулась в Биг-Сур и теперь иногда бродит по ночам. Я не знаю, что она делает днем.
– Вчера ночью он приходил к нам. Не знаю, что ему понадобилось в курятнике. Я открыла окно и сказала: «Привет, дух. Что ты делаешь в курятнике? Ты же обычно в огороде. Что случилось?»
– Дух крикнул «В атаку!», махнул большим флагом и убежал в лес.
– Флагом? – переспросила Элайн.
– Точно так, – сказала Элизабет. – Старик был ветеран испано-американской войны.
– Ух ты. А дети его не боятся?
– Нет, – сказала Элизабет. – Они рады новому приятелю. В этих краях детям скучновато. Им нравится привидение. И потом, оно обычно сидит в огороде. – Теперь Элизабет улыбалась.
Аллигаторы качались на поверхности пруда. Дождь кончился. На Элизабет было белое платье. Ли Меллон чесал голову. Наступала ночь. Я что-то сказал Элайн. Пруд был тих, как Мона Лиза.
Мы ушли в будку спать. У Элизабет были какие-то дела с Ли Меллоном. Ее дети гостили сейчас в Кинг-Сити. Элайн разделась. Мне очень хотелось спать. Я ничего не помнил. Я просто закрыл глаза, или они сами закрылись.
Потом что-то стало меня трясти. Не землетрясение, слишком мягкое, но настойчивое – словно море стало чем-то маленьким, теплым, человеческим и улеглось рядом со мной. И море обрело голос.
– Проснись, Джесси, проснись. – Голос Элайн. – Проснись, Джесси. Слышишь, что-то стучит.
– Что это, Элайн? – спросил я, протирая темноту, потому что темнотой теперь были мои глаза.
– Что-то стучит, Джесси.
– Что? Ничего не слышу.
– Что-то стучит. Что-то стучит.
– Хорошо, – сказал я и перестал тереть темноту. «Ну и пусть себе стучит. Очень красиво стучит», – и стал опять проваливаться в сон.
– Проснись, Джесси! – сказала она. – Там что-то стучит.
Ладно! Я проснулся и услышал стук, словно кто-то рубил в лесу деревья. Может, их там целая бригада.
– Действительно, что-то стучит, – сказал я. – Надо пойти посмотреть.
– Что я и пытаюсь тебе втолковать, – сказала она.
Я зажег лампу: все повторяется. Прошлый раз это привело меня к тебе.
– Сколько времени? – спросил я. Я перевернулся и взглянул на Элайн. Она была красивая.
– Я не часы, – ответила она.
Я оделся.
– Я подожду здесь, – сказала Элайн. – Нет, я пойду с тобой.
– Как хочешь, – сказал я. – Это, наверное, беспокойный Пол Баньян [39], а может, кто-то выкачивает топором бензин.
– Топором?
– Ага, так всегда и бывает. Плугом, рожком для обуви, кенгуриными сумками и так далее.
– Что особенного в вашем бензине? – спросила Элайн.
– Просто он там есть.
Я сунул себе за пояс нож.