Вот что было самым важным. Вот что имело значение. И не было больше никаких ненужных вопросов.
Разве могли быть сомнения, когда тебя выбрало небо, и ты в нем смог утонуть?
А Скай тогда перестал верить в сказки.
Хоть долго-долго верил. Даже когда ошейник надели и на фабрику продали. Все равно по ночам вспоминал о том, что чудо бывает. Реальное чудо. Может, отец вдруг живым с войны вернется (могли же ошибиться и зря похоронку прислать?), и Ская найдет и заберет обратно домой. Или... или мама передумает и в полицию запрос напишет, чтоб Ская нашли и на Магриб вернули, или... община вдруг решит, что без Ская плохо, и лично сам мэр каскад пришлет. Мечтал об этом.
Спал в общей комнате и мечтал. Плакал, конечно. Хоть и почти семнадцать было, а все равно плакал. Не понимал, что слезы соленая вода только.
А вот когда на плантации попал, когда никакого чуда не произошло, и с ним сделали то неприятное и грязное, о чем и вспоминать плохо было, Скай от всех сказок и отказался. Понял, что чудес не бывает. И не спасет его никто,
ни отец, ни мама, ни мэр... Нет до Ская никому дела. И все слезы и крики никому кроме Ская и не нужны.
Хуже тогда стало. По-настоящему плохо. Жить без веры в чудо страшно стало. Смысла не было. Черное же все вокруг было. Неприятное. И грязное.
И в любовь именно тогда Скай верить и перестал.
Когда к нему по ночам приходили и когда ласки просили страшно было. Потому что не понимал - как так-то вот просить о любви можно? И разве такой любовь и ласка должны быть?!
Разве так и надо, чтоб ему, Скаю, было до одури противно и тошно, и трясло его всего до спазмов и рвоты от чужих поцелуев и таких болезненных прикосновений. Разве могло это любовью быть?
Не так представлял, не о таком думал. И мысли о любви тогда, как о чудесах, тоже исчезли. Факт остался. Горячее тело сверху, небрежные поглаживания, шлепки, смех и приказы... Ни просьбы, ни желание, а приказы и обязанности.
Скай всегда хорошо помнил, кто его взял первым.
Нет. Арчи не был жестоким или излишне грубым. Но для Ская все было и грубо, и жестко. И больно. Это точно запомнил.
Спина болела слишком сильно. Выдрали Ская перед этим так, что и кричал, и зеленых мух перед глазами видел, чуть сознание не теряя. Но пока положенное не всыпали, не отпустили - крики надсмотрщику не мешали, каждый же под хлыстом кричал. А Скай, как только понял, что больше спину не жалят, что острой боли не будет, даже с облегчением вздохнул. Но зря вздыхал... Дальше только хуже было. К ночи спина горела так, что ни о чем кроме обезболивающего Скай думать не мог. А таблетки только у Олафа были. И Олаф точно цену назначил. Давно еще, когда в первый раз предложил Скаю его и Арчи с Пьером обслужить. Так же и сказал, мол, по-хорошему соглашайся, а то сам после прибежишь за помощью и все равно задницу подставишь.
Скай не согласился. Страшно было. А после того, как уже в третий раз выдрали, после того, как и четвертый мог заработать ни за что, а кожа уже со спины чуть ли не клочьями сползала, не выдержал. И за то, чтоб не трогали, и за то, чтоб дали горькие пилюли, боль уносящие, что угодно согласен был делать. Пусть то неприятное и похабное, что предложили. Все-таки не так больно и не так тяжело, как на столбе ночь висеть и удары хлыста по спине считать.
Олаф первым быть отказался. Показывая кивком на Ская, покривил губами и заметил, что возиться с растягиванием дырки не хочет. Устал за день, чтоб еще и над девственником плясать...
А Арчи все равно было. Слишком хотелось хоть кого-то. Слишком долго без секса был. Ну и что, что пацан - девок-то на всех не напасешься, а задница и такая сгодится.
Нет. Не обижал, не говорил гадостей. Даже погладить, поцеловать попытался. Только Скаю не до таких ласк было. Сжался весь. Дрожал нервно.
И надоело Арчи в ласкового играть. А может, сдерживаться уже сил не было. На колени поставил, шаровары спустил - и тахе задрал так, что даже полы куртки голову прикрыли. И хорошо, что прикрыли. Слез тогда никто не видел. Хоть слез было столько, что глаза, думал, выплачет. Потому что не один Арчи был. И даже несмотря на то, что видели мужчины, как Скай сжимается, как трудно, как больно, как плечи от рыданий дрожат, - никто не остановился. Слишком хотелось. Слишком жажда удовольствия сильной была.
Какое дело всем было до хоть и плачущего тихо, но совершенно не сопротивляющегося мальчишки? Молчит и дает без вопросов - уже хорошо.
Да. Запомнил. Запомнил на долгое время. И удивлялся после, как вот эту возню, эти толчки и тычки могут любовью называть? Разве о таком мечталось? Разве хотелось раньше ощущения липкости между ногами и тяжести от того, что на тебе лежат, как на тюфяке...
