К рабу подошел ближе, руку протянул, пальцами к губам дотронулся.
- Не смей улыбаться, запрещаю!
И снова эмоций на красивом лице никаких. Только в глазах, как крылом черной птицы Роо, чуть ли не животный ужас мелькнул. Улыбка, правда, пропала. Через силу. Видно было, как непросто стало справиться.
Но как только улыбку прогнал, сразу, словно определившись, что делать, к руке Эрика потянулся, губами осторожно целовать начал. Но с вопросом смотрел - правильно ли поступает и разрешает ли господин. А господин не разрешал. Не хотел, чтоб как животное, как собака, ему руки слюнявили. Противно стало. Хлопнул ладонью по щеке, прекратить велев. Но не убрал руку.
Осторожно кончиками пальцев по лицу водил, словно пытаясь понять, как природа такой шедевр создала. Слишком уж правильные черты лица получились, слишком красиво прорисованные - и брови вразлет, и разрез глаз, и цвет радужки, и высокие скулы, и тон кожи - не рабу должно было все это богатство достаться. Оболочка для вольного была, для аристократа по крови.
Захотелось посмотреть и на тело. Помнил же, как раб в костюме герольда смотрелся. И даже сейчас в дрянном тахэ, вот так, стоя на коленях, и то статуей, вырезанной из лучшего лирийского мрамора, выглядел. А без тахэ?
- Разденься, - приказал, может, грубее, чем следовало.
Парень не удивился приказу. Кто его знает, сколько раз вот так его рассматривали, разглядывали, ощупывали. Красивая вещь все-таки так и просилась в руки.
Тахэ стянул сразу.
С шароварами пришлось повозиться - Эрик с колен вставать не разрешил. Но не стеснялся. Вообще механически освобождаясь от одежды.
Обнаженный, стоя на коленях, казалось, вообще неловкости не чувствовал.
А Эрик с растущим интересом разглядывал то, что он за так дешево купил.
И понял, почему дон Орвин отдал раба, не торгуясь. Слишком плохой раб попался. Строптивый. Судя по количеству шрамов, не раз и не два хозяева наказывали. И не только плетью. Все тело в уродливых отметинах было. Только лицо и осталось красивым. Словно в насмешку.
- Поднимись, - попросил. Не приказал. Забыл, разглядывая раба, о той роли жесткого господина, которую играть собирался. Вон сколько у парня жестких и жестоких было.
Каждый старался под себя его тело переделать. Кто-то татуировки наносил, кто-то безжалостно вытравливал, кто-то под кожу игрушки вживлял для модификации, другие выдирали, пытаясь вернуть в человеческий вид. В соски даже сейчас стальные колечки вставлены были, но и рядом Эрик увидел еще несколько точек от проколов.
