Пока солдаты раздевались, мать Степана успела достать с печи две пары старых валенок.
— Наденьте, ребятки, в теплых катанках-то ноге угодно, радостно.
— Прасковья! А вода в рукомойнике есть? — шумно носился по избе Лукьян. — Давай, давай, ребяты, мойтесь, эка вы употели. Да и то — убродиной шли.
Подавая полотенце, Прасковья опять припала к сыну, оглядела и осторожно дотронулась до твердого ската виска, до заметного шрама.
— Степонька, какая на тебе приметина. Как опояской тебя опоясало. Только не тех, не веселых цветов опоясочка… Как нежить перстом волосы вычикнула. И веко подергиват…
— Волнуюсь немножко, — застеснялся Степан и мягко отстранился от матери. Веком — врач сказал — пройдет, совсем пройдет!
— Да хватит тебе парня глазами есть, — уже ворчал Лукьян.
— С фронта да без изъяну. Глаза, руки-ноги целы, и радуйся мать! И на стол, на стол наставляй поболе — голодны, небось, ребяты.
Веселое солнце лилось на большущий обеденный стол в избе. Горячие щи из печи, картошка с мясом, боровая и огородная солонинка — как давно парни не ели домашнего! Второго приглашения не ждали, сели за стол прочно. Подавал самогон Лукьян с присловьем:
— Вонючий, горючий, однако злючий… За горничным столом посидим после. А сейчас так: сейчас только червячка заморим, только кровушку взбодрим. Ну, защитники, с возвращением. За ваши боевы награды, за нашу Победу!
Выпили, и ждал Лукьян, ждала Прасковья веселого взрыва парней. Но не последовало этого взрыва. Андрей, как гость, намеренно помалкивал, а к Степану некстати подступила та особая тоска-оглядка — опять начал войну памятью мерять. Он-то вот пьет-ест, а павшие друзья-товарищи… Не сядут рядом, не поднимут стаканов, не посмотрят друг на друга счастливыми глазами… Да, видно, вот с этого, первого домашнего стола жизнь начинает счет дням уже без тех ребят. А на фронте, да и в госпитале, когда уж очень трудно приходилось, друзья те павшие как бы рядом стояли. Прощайте же, други. Теперь уж прощайте навсегда… Мир праху вашему!
Степан, кажется, устал от этих слов — он их много раз уже про себя проговорил. Повертел в руках стакан, поглядел в окно так, будто кого-то там видел.
— Кому умирать выпало, а кому за мертвых получать награды. Вначале-то отступали и какие уж там ордена-медали. Это когда уж на Запад пошли — тут да, тут начались раздачи… В сорок первом, в сорок втором настоящие-то герои полегли, все удары на себя приняли.
Закутин понял и не понял эту тоску сына, поторопился отвести ее.
— Так и вам навешали, поди-ка, тож не зря…
Степан слабо улыбнулся.
— Да уж это само собой!
Лукьян едва притронулся к еде. Старательно вытер полотенцем губы и встал.
— Вы тут, ребята, как хошь гужуйтесь, а я пойду жварить баньку — отмывать, отмывать вас надо. Заросли, небось, за дорогу. Животины никакой не привезли, не подцепили в вагоне? Мы преж на германской, на позициях… В окопах сидели — бывала она, кусучая радость. То и разгулялся после тиф…
— Однако, добрый у вас царь Николай Александрович был. А вот товарищ Сталин — этот отсиживаться в окопах не дает, — с грустью заметил Степан. — Марш, марш вперед, назад ни шагу! Никакой попятной, никакой отсидки тебе, боец, нет!
— Так, потому и победили! — надевая шапку, весело отозвался Лукьян.
— Да, но какой ценой, ты бы видел, батя… — покачал головой Степан. — Потому и горчит питье-то на празднике. Верно, сержант?
— Верно!
Лукьян задержался у дверей в сени.
— Эт-то, ребятушки, и я вижу. Бываю в районе, в поселках, деревнях — большой недочет сказывается в мужском ряду. Стань бы считать все похоронки — волосы дыбом.
Прасковья робко вмешалась в разговор.
— А помню, после германской, после гражданской — мужиков в деревнях было полно. Все еще девки женихов выбирали. Ешь, Степа — стынет же в тарелке. Андрюшенька-гостенек, доставай, доставай!
После стола Андрей не засиделся в доме — потянуло его на солнышко. К тому объявил, что поможет Лукьяну топить баню — любил он до фронта такое домашнее занятие…
Степан не возражал. Он и сам подышать выйдет, вечер-то собирается какой хороший.
Он еще не успел оглядеться в доме. Это ведь надо остаться наедине с ним, чтобы хорошими, сыновьими глазами осмотреть все и вся, особо поздравствоваться. Пусть вспомнят его, молодого, все пороги, все углы, все бревнышки, все половицы, все матицы… И он, Степан, все памятные связи с родным гнездом в душе поднимет, чтобы опять зажить теми связями…
Кажется, все в доме стояло, висело и держалось на старых местах, но все сейчас открывалось как-то по-новому. Про многое, оказывается, запамятовал — почему? Может потому, что только летами и бывал на кордоне, зимы-то жил в райцентре, учился там в школе. Десять лет в чужих людях… А в каникулы хорошо сживался с домом, хотя много охотился, рыбачил, да и спал частенько на сеновале.
