Да-а… Обстановочка-то в горнице — откуда же она такая у простого лесника. Большой стол в левом переднем углу — ножки искусно точеные, под черным лаком. И кровать в правом углу тоже очень и очень вдохновляющая. Ножки, спинные поперечины опять же точеные и как-то вроде жеманятся — с умом мастер-от был… Лаком бы освежить двуспальную — взыграла бы! Само собой бросается в глаза и десятилинейная лампа. Пузатый абажур матового стекла висит на трех медных цепочках, цепочки перехвачены гранеными хрустальными шариками — тремя яркими солнышками горит сейчас чистый хрусталь. Всегда как-то таинственно волновала в детстве Степана и старинная конторка красного дерева. Накладная бронза, выдвижные ящички, откидная доска с зеленым сукном для письма… По бокам конторки стояли два хрупких на вид стула с яркой, линялой, правда, обивкой сиденья и гнутыми спинками — пользоваться прежде ими отец никогда не разрешал. Наконец, часы над конторкой. Белая тарелка циферблата с черными римскими цифрами вся обвита затейливой резной листвой — сто лет, однако, этим часам, а идут! Даже в райцентре Степан прежде не видел такой вот домовой обстановки, а бывал он там у многих школьных своих дружков. Схожие часы, правда, видел. У директора школы в кабинете. Как-то, уже в девятом классе, набедокурил, директор отчитывал, а он стоял у двери и все глядел на часы — долгонько тогда глядеть пришлось…
Малая часть большой горницы дома Закутиных была отгорожена деревянной заборкой. Заборка до самого потолка и с легкой филенчатой дверью. Степан открыл дверь, но не вошел в свою боковушку, а только прислонился к узкому косяку. Застланный столик с большой чернильницей зеленого стекла и бронзовым колпачком, слева — простая железная кровать под ярким лоскутным одеялом, над кроватью под косачиными хвостами ружье: отец когда-то подарил… Взволновался Степан, глядя и на сундучок с книгами, на портфель, что висел на гвозде. Да, все на своих местах стояло, лежало и висело — мать доглядывала. Интересно, а что он в портфель напихал перед уходом на фронт, как пузатится… А-а, там его дневники и письма Ленки Мануйленко из десятого «б». Помнится, завалила она его теми письмами. После и на фронт писала, и он уж всерьез о ней подумывать начал, да потом… Потом отец уведомил: замуж Ленка за демобилизованного младшего лейтенанта вышла, на погоны польстилась. Ленка, она такая. Ее уже в девятом классе, однако, тот зуд донимал…
А хорошо бы на книги, на учебники взглянуть. Стоит только подойти да крышку сундучка откинуть. Ладно, после, после он до всего в своей келье дотронется. Жаль, что врач в госпитале просил пока позабыть про учебу. Вот любопытно, куда бы ты махнул, Степан. В техникум, в институт? Ах, голова-головушка, что так разболелась? И выпил-то давеча так себе, больше же пустым стаканом играл…
Наутро проснулся Степан разбитым, в висках поламывало, нутро жгло и мутило. Что-то заторопился он, только и надел ладные офицерские бриджи да тесные шерстяные носки материнской вязки. Ходил по горнице тихо, настороженно присматривался ко всему.
В окнах ярилось солнце, легко тянуло с подоконников теплые светлые полосы по темной желтизне крашеного пола. За окнами на влажном кусту черемухи возились и кричали воробьи, где-то рядом, в соснячке, заботливо часто верещала сорока.
Андрей спал на полу. Разметался парень, одеяло сбил в ноги, видно, и его ночью мучила вчерашняя выпивка. Он тоже пил самогонку осторожно, Андрей. Понятно, до фронта наверняка и рта не поганил хмельным — трезвый народ живет по Чулыму, особенно сосланные. Ну, а на фронте — там солдату спиртное перепадало не часто. Там пьянели от людской крови, от смрада трупов, от дыма и огня, от железной гари… До страшного, случалось, доходило. До истерики, до блевотины, до разных слез, до отчаяния, до помрачения рассудка. И все это рядом с геройством, с обмысленным хладнокровием. Всякое бывало, особенно с необстрелянными желторотиками, коих сходу в бои бросали. Вспомнить, к примеру, сорок пятый год. Ох, и досталось ребяткам в том последнем победном рывке на запад.
Будить-не будить Андрея? А хватит ему военными снами маяться! Успеет наваляться, надрыхаться в постели, ему еще сидеть да сидеть дома.
Андрей поднялся лениво, с кряхтеньем. Весь он был розовый, чистый со сна, русые волосы вразброску, только голубые глаза слиняли — мучился ночью парень.
Степан торопил:
— Стол заскучал без хозяев… Беги на кухню, ополоснись!
Они еще и гимнастерок надеть не успели, как в избе зашумел Лукьян. Раскрасневшийся с улицы, с веселым хмелем в глазах, уперся руками в косяки низкой горничной двери, плясово запритопывал сапогами.
— Эх, мать моя мать, пошла полоскать… Ребяты, сивуха выдыхатся — в бой! Ну-у… ёканый бабай, сиди дома не гуляй… Рубах они не натянули. Да у нас что — благородное собранье, обед с дамами и кувертами… Садись за стол так, теплынь же в доме!
В горнице Лукьян закружил возле неубранного стола, лихо разлил самогон. Поднял стакан и повинился перед сыном:
— Ты прости, Степша, водочку, спирт ли — это Половников не сёдни-завтра привезёт.
