Как-то по-хозяйски старательно, неторопливо, любуясь и радуясь, выкладывал Лукьян на убранную кровать, на широкую лавку, а потом и на цветные половики лежалые праздничные наряды.
Андрей замер от волнения, он еще не видел ничего подобного. Грустный восторг захватил его. Вот это да-а…
А в горнице над сундуками в полосах солнечного света взвивались, вспыхивали и таинственно гасли самые-то разноцветные радуги: желтые, зеленые, голубые, кремовые, палевые, красные шелка мужских рубах и женских кофт, потом запестрели ярчайшие платки, полушалки, кашемировые шали и расшитые полотенца, извивно распластывались гарусные опояски, с тихим свечением опадало вниз слежалое, зажелтевшее кружево постельных подзоров, наволочек и дамских шарфов… Наконец, слабым крылом большой птицы припала к самой ножке стола ажурное плетево черной шелковой файшонки.
Лукьян разлохматился, раскинув руки, плясовым шагом завышагивал по горнице. Глаза его горели.
— Ах, ты яблочко кедровенькое, растако-сяко смолевинькое… Ну, как товарец, каковы рубашенции?… Налетай, еканый бабай!
Лицо Степана то краснело, то бледнело, его угнетал еще не осознанный стыд перед Андреем. Парня вдруг потянуло в даль прошлых годов. Отец всегда ходил в этих праздничных рубахах — удивлял. Да и сам он их постоянно нашивал, только ему, школьнику, всегда перешивали из этого вот сундука. А не задумывался ведь ты, Степа, гордился даже, что лучше всех в классе одевался — заботный отец, вона сколь добра справил! Можно, конечно, и справить, но не столько же! Погоди, погоди… Кинется, бывало, батя примерять рубаху, а она и ему то мала, то велика. Это что может означать — одежка-то, выходит, с чужого плеча. Одесса-мама, а бабай, кажется, и вправду ёканый…
— Что стоим?! — задорил ребят Лукьян и весело, сочно смеялся. Выбирай, покуда я добрый. А то шмык-шмык и сундук закрыт. Андрей батькович — бери. Починай!
Андрея спас Степан. Медленно прошелся по горнице и начал выбирать рубаху. Он скоро приглядел кремовую, с яркой вышивкой по подолу и вороту. Выпрямился и горько усмехнулся, вспомнил, как с нехорошим намеком дразнили его еще в шестом классе: «Степашка, вечно ты с обновкой…»
Андрей надевал рубаху как-то неловко. Показалось ему, что все упирался упругий еще шелк, никак не хотел он сразу свыкнуться, прилегать к чужому телу…
Степан к столу не вернулся, потоптался у сундука, как бы невзначай спросил отца:
— А что, батя, в придельчике?
— А всево помаленьку. Иголки, булавки, пуговки — мелочевка всякая. Что, Степша, глаза разгорелись, все тебе высмотреть захотелось — смотри!
Лукьян отбросил с глаз потные волосы и припал к узкому, шириной в ладонь, ящичку с крышкой, что был приделан к внутреннему верхнему краю сундука. Почти с ловкостью фокусника выхватил оттуда серебряный кругляш карманных часов с толстой серебряной же цепочкой и довольно большим брелком в виде слона.
— Что, сыне, засвербило в глазу? Мозер! Дарю, дарю тебе, Степша! — загорелся щедростью Лукьян. — У тебя ж давно была мечта об этих часах. Владей!
— Там еще было… — замялся Степан, не зная, что именно еще хранил отец в придельчикс сундука.
— Хитер ты у меня, парень. На понт берешь, — по-своему понял Лукьян сына и повернулся к нему. — Что было, то не сплыло. Есть и еще серебришко, да оно тебе ни к чему. Так, на погляд разве. Во, крестики!
Старые офицерские награды, а бант был не полный, неожиданно сверкнули на солнце ярко, дерзко.
— Нагляделись? Ну и хватит!
Лукьян небрежно кинул кресты в придельчик и тут же начал складывать в сундук выложенное добро.
Сели за стол, лениво жевали. Степан исподлобья поглядывал на отца. И опять, как бы невзначай, задал ему тот самый вопрос, который уже, оказывается, мучил, не давал покоя:
— Батя, а откуда у тебя эти кресты? Не помню, не рассказывал, что награжден.
Лукьян вскинул дугастые брови, охотно признался:
— У меня, сынок, соображалка работала. Царю я так-сяк служил. В ту германску ухитрился попасть в санитарну команду. Чего не было, того не было: Георгиев не получал, кавалером не имел чести быть. И — хорошо, после радовался. Знаешь, потом-то этих кавалеров шибко не жаловали у нас…
Степан едва дослушал отца.
— Царя ты мусолишь… Ладно, царю ты так-сяк. А почему Отечеству как следует не послужил? Совесть тебя не скребла, санитар. Так, откуда ж кресты?
Андрей удивлялся, что это со Степаном? Ни с того, ни с сего на отца попёр. Он заторопился перевести разговор на другое.
— А за что, дядя Лукьян, кавалеров не жаловали. Патриотов этих…
Закутин, оказывается, не настолько был уж и пьян, чтобы начинать ругню. Однако и ронять себя перед сыном не захотел.
