Так жадно глазами и так осторожно рукой взял старик поданный ему пирог. Он, недавний пахарь, всегда-то к насущному с почтением, а теперь особенно — вон и по вагону шепчутся: бесхлебица в Сибири… Наслышана об этом Варя, знает, что не случайно взвилась и полетела по миру горькая частушечка, которая сразу запомнилась:
Старик старательно жевал пирог, ласково посматривал, все благодарил, все желал доброго здоровья… Варе стало стыдно: что голод-то делает с человеком, как унижает его!
Дергались, грохотали вагоны, косые ливни солнца, смягченные вагонной пылью, мотались по крашеным стенам и полкам, высвечивали то озабоченное лицо мужика, то сжатое болью раздумий лицо бабы над малым своим дитем, то далекую отрешенность стариковских глаз — бедные люди!
После еды, после того, как запила пироги теплой несвежей водой из бачка, стало чуть спокойней на сердце: все едут с какой-то, пусть и с малой надеждой, чего же ей-то падать духом. Путеводная звездочка и для нее светит, а потом рядышком полный-полный мешок с сухарями. Так что кати, Варюха, дальше и помни, что многим и многим, даже и в этом вагоне, куда хужей и сегодня, и завтра.
Ночью в кислой духоте вагона спалось плохо. Варя положила мешок поперек лавки, головой привалилась к нему, но сон не шел. Впервые она лежала на голых досках — какой уж тут сон!
Фонарь горел в конце вагона — темно между полками. Может быть среди ночи, а скорее ближе к утру, проснулась оттого, что услышала сухой треск сухарей. Прислушалась: точно, так нож чиркает по сухой корочке. «Вор, вор!» — закричало все в Варе. Она затаилась, напряглась — донесся близкий запах пота чужого человека, скорее почувствовала, что чужак этот рядом.
Наконец открыла глаза — уже совсем посветлело за окном, и тотчас увидела смутно белевшую под столиком почти до локтя оголенную руку. Тонкие пальцы этой руки шарили по мешку, ухватились за вылезший из прорези сухарь. И тут Варя, еще не зная, кто этот вор, ухватила кисть чужой руки — будь что будет!
В каком бы другом укромном месте, где один на один… А тут целый вагон простых людей — вступятся! Да, все эти пожилые люди из того старого времени — знают, что такое «караул!» Отзывчивы они на всполошный крик, отзывчивы как на беду не одного, а всех… Варя сжала ладонь еще сильней — раздался слабый вскрик, и рука воришки обмякла…
Он не выдержал, тихо взмолился из-под лавки:
— Хватит уж масло-то жать. Дяденька, отпусти!
Варя ослабила руку — чужой кулак мертво выскользнул из ее ладони, глухо упал на пол. Она рассмеялась про себя: эти слова из мальчишеских забав помнила еще по школе. Зашептала:
— А я не дяденька. Я — тетенька. Ты кто?
— Кольша.
— А дальше?
— Рожоны мы Осиповы…
— Ну а мы рожоны Варвары Синягины.
— Варюха, значит.
— Для ково как… Вылазь, варнак, к Варваре на расправу. Ишь, пристроился, мешки он полосует!
Воришка под лавкой завозился, сухо корябнули пол носки сапог. Подросток — скорей уж паренек, сел на пол у столика, поправлял фуражку на голове.
Варя тоже села. Протянула руку, опять сердито зашептала:
— Отдай нож! И встань, не собирай грязь на себя.
Кольша встал, безропотно подал складень.
Варя смерила взглядом его темную фигуру, отметила про себя: парнишечка только не намного пониже ее, на малость разве. Она-то впрочем не дылда какая.
Поезд проходил освещенным местом, мимо каких-то складов, белый свет коротко, широко плеснул в окна вагона, и этого было достаточно, Варя увидела паренька всего: черненький, худенький, жалкий насквозь в своем униженном сейчас положении.
— Садись рядом. Далеко ты катишь, воренок. Зайцем, а?
Кольша присел на краешек лавки, повинно клонил голову. Отвечал тихо, трудно:
— До Сусловой.[22]
— Да-а ну! Живешь там?
— Нет.
— Чево же гонит?
— Дядя посоветовал.
— Какой еще дядя?
— А который на Божьем озере — село так называется.
— Слышала, за Ужуром. А откуда родом?
Кольша помялся, назвал.
— Не выдашь?
— Была нужда! Так, обожди, обожди… Выходит, деревни-то наши одна дороженька вяжет, рядышком гнездимся — земляки-и…
Только теперь Кольша вытащил из кармана пиджака стащенный сухарь и молча положил его на столик.
Варя поворчала:
— Мешок ты у меня разрезал — ма-астак! Ухватистый — зашивай дыру!
— Три дня не ел…
Варя спохватилась, вспомнила, пожалела: сытый голодного не разумеет.
— Ты возьми этот сухарь, пожуй. А на верхосытку я тебе пирог дам. Ну, чево ты из себя гнешь? Дают — бери, бьют — беги, долго я навяливать не буду!
Он быстро заскоблил молодыми зубами твердь сухаря, размачивал его слюной, жадно сглатывал эту слюну, уже приправленную особым вкусом жирного хлеба.
Варя подала второй сухарь.
— Хрумкай!
И опять, теперь уже с интересом, спросила:
— А ты чево в Суслово-то?
— Дальше мне надо по Сусловскому тракту — своих искать.
— Сосланы?
— Сосланы.
— Ты как от них отбился. Или с этапа сбежал?
— С братом Митей волю искали…
— Нашел ты ее?
— Нашел — едва ушел…
