— Да уж зорили… Павел Симонов — «активист», подпоясался чужим полотенцем, тулуп на нем дубленый, тоже с чужих плеч. Шарился, шарился у нас по двору, натолкал за пазуху яиц, сала, идет, жрет сало, как будто не евши. Яйца у него за пазухой лопнули, течет из-под тулупа… Лошади у нас хорошие, отец любил лошадей. Повели жеребца со двора, ухватился я за ево гриву, заплакал, кто-то отодрал меня — не помню. Вскорости загнали коня «активисты» — чужого разве жалко!
— Как вы после?
— Напросились к Степану Сырому. Что «активисты» делали. Послали ребятню — заткнули, дурачки малые, печную трубу снаружи, чтобы дым не шел. Это Степана предупреждали, чтобы «кулаков» не привечал. Бойкот объявили: на день ведро воды давали, выживали из деревни. После вывезли вместе с другими за село, бросили под пеньки — ройте землянки, загибайтесь! Мама все плакала — пятеро внучат, как, чем жить? Весной всех в Ужур. Согнали туда тысячи людей. Из нашей-то деревни сорок две фамилии вывезли. Мы с младшим Дмитрием убежали на Божье Озеро к дяде по отцу, Николаю Федоровичу. Братишка мой тут прижился, а меня потащило по кочкам, по ямам. Пришел в сельсовет, прошу дать работы. Какая работа — документов у тебя нет! И вот колесо: на работу не принимают потому, что нет справки, а справку не дают потому, что знают — «из кулацкого отродья». Ушел я в село Фарпус, там жил Егор Руфонов, прежде наш деревенский. Прошу дядю Егора устроить на работу. Кой-как взяли в контору совхоза учеником. Ладно. Раз Алешка — сын Егора, просит помочь заколоть лошадь. Помог, закололи, Алешка тут же увез мясо продавать на Саралу. А меня схватили. А вот за что. Оказывается, Алешка резать-то привел совхозного коня. Не знал я, в голову даже не пало, что казенный — разве бы согласился!
— Ну, дальше!
— А дальше — забарабали, суд, срок как соучастнику. Поревел… Ну, тюрьмы сейчас все забиты, люди из сел бегут — определили временно на совхозные работы. Работал под охраной вместе с другими осужденными. Затосковал — такой срок мне маяться, вся молодость под ружьем… Бежать надумал, а куда без денег, опять же воровать. Однажды улучил я момент, залез в совхозную кассу и украл более пяти тысяч рублей. Сколько схватил в кошеле — не считал, после уж узнал, только в суде. Утром побежал, меня тут же поймали, под замок и скорым судом приговорили к расстрелу — вторая судимость за кражу! Это уж по недавнему постановлению…[25]
— Обожди, тебе сколько же лет? Ты ж с виду совсем птенчик.
— Исхудал совсем, сам себя не узнаю. А годов мне восемнадцать сполнилось весной. Родился я на Николу вешнего…
— А мне двадцать первый пошел… — как-то невольно призналась Варя. — Да-а, попал ты в переплет, прокудник.
Кольша стянул с головы фуражку, верхом ее вытер влажное лицо, поправил опавшие на лоб волосы.
— Как хошь, Варь, осуждай — отчаялся! Привели меня из суда… А начальником милиции — кепезуха при ней, оказался хорошо знакомый моему отцу, учитель прежде. Его родитель когда-то у нас в деревне клепал ведра, рукомойники, чайники. Привели, значит… глянул, очками блеснул. Посмотрел бумаги, да и говорит: «Что я могу сделать, Коля. Тут все железно». Но он сделал! Понимал, кто мне горькую участь уготовил. Жить парнишка хотел, голод же довел меня до последнего. Желудком я тогда маялся, питался-то хуже уж некуда, редко. Подперло, прошусь в уборную. Тут начальник будто что-то вспомнил, до-олго так посмотрел на меня. Вышел, а в кабинет тут же вошел охранник. Приходит бывший наш учитель, велит охраннику: «Веди его в нужник». А кепезовка — обыкновенная, районная, уборна в углышке ограды за деревами. Зашел я, а конвоир близко не подходит, носик свой бережет. Стал поодаль и курит. Гляжу, доску оторвать можно. Будто кто шепнул мне об этом — можно! Тронул одну, а она, считай, уж оторвана — поработал учитель! «Ну, — думаю, — так и так мне пуля». Проскользнул в дыру, взвился над забором — побежал улками-переулками. Забился в чью-то поленницу дров — поздненько уж было, темняло…
— Гнались?
— Как же! Ночью выскочил из села, три дня лежал в каком-то болоте, в камышах. После кружился, кружился, опять пришел к дяде Николаю на Божье Озеро. Тут он мне сразу и наказал: «Ступай, Кольша, в Нарым к своим, застукают тут тебя и канешь».
— Дал дядя денег?
— Сам кой-как перебивается, старик. Маленько дал, я во их где спрятал, под подкладкой!
Кольша вскинул фуражку, ловко поймал ее на лету.
— Повезли наших в Нарым вроде бесплатно, а мне зачем тратиться на билет в ссылку… Сгодятся еще рублики. Без денег везде худенек!
— Ты, парняга, тот еще ухарь!
Где-то за полдень — усталые, остановились у озерка, мужик варил свою картошку. Хлеба у Арефия не оказалось, и Варе пришлось достать сухарей на троих.
— Тягота ноне с хлебом — что деется, что деется! — вздыхал мужичок и, осмелев, попросил еще сухарь. Долго мочил его в кипятке, сладко жамкал в плохоньких редких зубах. Когда Варя положила мешок на телегу, он как-то радостно вспомнил:
— Уговор дороже денег. Плати, девка, за поклажу — загодя договорились.
