— Сухарники![23] К своим… А «рыковки», случаем, нету?
— Случаем, водку не пьем, дядя, — сухо отозвалась Варя, шагая дорожной бровкой.
— Конешно, конешно, — торопливо согласился мужичок. — Это я так, для разговору.
— А для разговору ежели, то сколько нам до Чулыма?
— Дак, две-три ночевки. До Тегульдета сто сорок верст. Оно бы и ничево, да дорожка-то бита-перебита, да и выбита. То-то и оно, что не поскачешь.
… Тайга сразу окружила и захватила их. Варя зорко приглядывалась ко всему, что открывалось ее глазам. Мало прежде знала она о лесе. О таком глухоманном она и не слышала. Что там, в родных-то местах: березовые рощи на увалах — продувно в них, иди куда хошь сухой ногой. Что под деревами: цветочки, красная россыпь клубники, а к осени крепенькие груздочки… Ни сырых низин, ни болотных трясин. Тайга — это, как сказывали, далеко от деревни, это уже в «хребте», в Саянах.
Темные еловые стены, вздымавшиеся справа и слева от широкого тракта, дышали какой-то тяжелой густой сырью… Вонюче несло от зазеленевшей, закисшей воды в придорожных канавах. Все время надо было с оглядкой смотреть вниз, искать место для постава ноги — недавно прошел дождь, и дорогу подсушило только местами.
Лесные завали, непроходимая чащоба из черемушника, краснотала, молодого осинника, высоченная трава-дурнина с медвежьей дудкой, болотные мари, припрятанные под тальниками маленькие озерки с черной болотной водой — все это готовно покажется нашим путникам за долгие дни пешеходной дороги. А комары, мошка, мокрец, жалящие слепни, парная духота, пот, вода в раскисших сапогах — и это придется покорно принять как неизбежность, как вынужденную плату для всех тех, кто вольно или невольно вошел в тайгу.
… Сусловский тракт все еще наживал свою историю, свою печальную, надолго известную славу.
А добром начиналась история. Дорогу проложили в 1913–1915 годах инициативой Томского переселенческого управления. Для будущих насельников из России — добровольных переселенцев, таким образом, открывался доступ ко многим богатствам Кето-Чулымского края. Основной рукав тракта начинался от уездного города Мариинска Томской губернии и тянулся до села Тегульдета на Чулыме.
На первых порах дорога содержалась в относительном порядке. Это уж потом, после революции, она оказалась безнадзорной, а к концу двадцатых годов в летнюю пору по ней стало трудно ездить: обветшали мосты, затянуло грязью кюветы, осыпалось, оплывало и осаживалось проезжее полотно. Этапы ссыльных крестьян окончательно разбили дорогу, и теперь это было бесконечное корыто с тухлой водой и липкой грязью. Ладно еще, что те же «кулаки» набросали в глубокие выбоины рубленой березы, осины и всякого прутовья — местами выровняли проезжую часть.
Угнеталась Варя, темнел лицом Кольша — там и сям еще виднелись следы прогона ссыльных по тракту. Вот прошли мимо остатков телеги, что мокла в кювете, а тут раскисали остатки большого сундука с накладной полосной жестью… Трогало, наводило тоску видимое, а сверни бы наши путники в кромку придорожного леса, они и в этот, первый день своей дороги, не один раз увидели бы светлые затеси на сосновых стволах с вырубкой на них коротких крестов — кресты эти еще не успела затянуть янтарная живица, и зеленая трава на могилах еще не совсем покрыла взрытый целик таежного перегноя.
Телега тащилась впереди, Варя помнила о мешке, приглядывала за ним, а свою тощую заплечную котомку Кольша нес на себе. Они пожевали на ходу — доели пироги, попили воды из Вариной баклажки, и Кольша повеселел, поигрывал темно-карими глазами. Он снял фуражку, у него оказались прямые черные волосы, скобкой спадавшие на невысокий чистый лоб. Варя отметила: прямой нос паренька слишком уж женственен, а заметная щелка между двух верхних передних зубов делала его смех каким-то особо веселым, задорным. Кольшу портило его одеяние: черный затасканный пиджачок, синяя испятнанная потом рубаха лоснилась на вороту, ошарпанные сапоги.
— Ну-с, — заговорила Варя, вспомнив манеру говорить и отдельные слова своего старого учителя. — Ну-с, дорогой, поведай нам свое бытованье…
— Какую еще холеру! — обиделся Кольша, не понимая последнего слова Вари.
— Ну-ну, не вредничай!
— Ишь ты — ученая! А меня из школы выгнали, как сына лишенца. Закрыли мне дорогу в люди, велено быть рабочим скотом. А, хошь знать, я под расстрелом был! — тихо сознался Кольша.
— Иди ты!
— Серьезно. Жили мы справно.[24] Отца посадили, в Ачинской тюрьме сидел — это еще до высылки. За что… За старо зашло: хлеба уж нет, все повыгребли, и знают хорошо об этом «активисты», а вези еще и еще. Ах, нету… «Саботажник, в тюрьму вражину!»
Варя знала о жестком «сибирском методе хлебозаготовок» — от отца слышала не раз, и поверила Кольше.
— Я и сама насмотрелась — расскажи как вас зорили.
