— Да-а… Сошлись мы с тобой, землячок. Ты добровольно бежишь в несвободу, и я тороплюсь к ней. Такая наша получается смычка… Украденный-то хлеб слаще, а? Вот и тебя нужда заставила сухарики вместо мягких кулацких калачиков грызть…
— А то ты прежде на одних сухарях росла. Вона какая выдобрела! — не принял укора Кольша.
— Ершистый какой… От станции куда, бродяжня ты безбумажная.
Кольша не ответил на задир Вари. Доверялся мягко:
— Там, как сказывали, одна дорога — в Тегульдет. В Сусловский район упрятали родителей. Старший-то брат Иван в Кузнецк, в шахты забратый от семьи.
— Будешь, значит, со своими кровными маяться.
— Придется.
Варю захватила осторожная пока радость. Вот ей и попутчик, связчик! С живой-то душой рядом все легче. Только не спортился ли парнишка. А если он уж по той преступной, по воровской дорожке побег…
— Кольша, хорошо, что ты подгодился. Вот и вышло: свой своему поневоле друг. Пойдем-ка мы вместе, а?
— Найдем двести…
— Хорошая мечта! Поделим пополам. Я ведь тоже в Сусловский район. Так по рукам?
— Родню проведать?
— Родню.
Кольша тож заметался в скорых радостных мыслях.
— А то чо — пойдем. Только как же… Выходит, я у тебя нахлебником. У меня ж ничего. Я ж из кепезухи бежал…
— Да ты варнак настоящий!
Кольша волновался. На весь мир готов он был кричать о своем недавнем.
— Пойми — оголодал, не стерпел…
Варя согласилась. Она уже и по разговору поняла — не блатняк перед ней, а просто голодный.
— Вижу: кожа да кости — затощал. И издерганный весь…
…В вагоне заметно посветлело. Варя пригляделась к Кольше: красивенький парнишечка, глаза-то темно-карие, белки-то голубенькие… Только задичал, загрязнел, а отмыть да одеть-обуть в хромовые сапожки — поищи другого такого!
Билеты, на радость Кольше, не проверяли, робко ступили они на утоптанный перрон станции и, чтобы не бросаться в глаза дежурному милиционеру, отошли в сторонку, в тень дощатого барака.
Варя огляделась. Маленькое деревянное здание вокзала, выкрашенное в неопределенно-темный цвет, мирно дремало под теплым августовским солнцем. К востоку от него высилась коренастая водонапорная башня: низ выложен из камня-дикушника, а верх — из кирпича. Неподалеку стояло несколько станционных домишек, а за ними виднелась окраина райцентра.
Солнышко, тишина, голубой блеск накатанных рельс…
Значит, это и есть станция Суслово? О Маковке на Енисее да о Сусловой хорошо стало известно красноярцам, скоро разнеслась о них жуткая слава. Отсюда вот и начинается неминучий, часто для многих смертный удел…
Варя еще дома наслушалась о людских горестях. Кулаков-то своей деревни гнали до места поселения вооруженные «активисты», отец их назначал. Тот же Ганюшка, как вернулся в деревню, за столом такого порассказывал, что и верить не верилось.
Отец тогда много курил. Видно, забываясь, даже и негодовал:
— Что я слыхал. Назаровских мужиков как еще ограбили! В селах-то потрясли — само собой. Довезли их до Чулыма, заставили на берегу сгрузить вещички. Пообещали: после барахло ваше привезем. Ну, приехали бедняги в тайгу в рубашечках, а манатки ихние везут до сих пор…
Варя пригляделась: вон из этого переулка, как Ганюшка рассказывал, деревенских и погнали в тайгу. Мужики шли у телег с вожжами в руках, тащились по грязи старики, орали малые дети, привязанные на возах — кричали от испуга, дорога-то яма на яме, а потом и комар заедал. Бабы несли на полотенцах грудных и выбивались из сил… И Митенька пошагал отсюда на свои муки…
Народу сошло на станции мало — молодой мужик и три бабы с ребятишками. Они тотчас утянулись в село, и потому, наверное, сразу увиделся этот маленький мужичок с куцей бородкой в грязном холщовом дождевике с большим башлыком за плечами. Он поправлял сбрую на запряженной лошадке, которая бесперечь дергала костлявой головой и обмахивалась грязным хвостом от наседавших комаров.
Наудачу Варя направилась к старику. Он оказался худеньким, востроносым, с юркими серыми глазками. Радостно закивал:
— Обратный я, обратный! Аха, в Тегульдет. Вот, привозил тут кой-чево в Суслово — сдал, а теперь в обрат, ждал поезда, приглядывал попутчика, а ты, девка, сама встречь. Одна?
Варя обретала все большую уверенность в общении с людьми, пробовала показать себя разбитной, бывалой девахой. Дед Савелий учил «на дорожку»: «Показывай там себя хожалой. Такую иной уважит, а иной и побоится». Она многое уже переняла от отца: нажимистость в разговоре, в подборе громких, иногда убойных слов из нового политического словаря «активистов», к которому еще не привык простой народ и которых он, с полным основанием, побаивался.
Отозвалась Варя легко, весело:
— С братаном. Мешок у нас. Брата, как устанет — на облучок. Запросишь-то много?
— А сойдемся в цене, сойдемся, — пообещал мужичок обратный. — Дорога дальняя, успеем, сговоримся. Неси поклажу. Зовут меня Арефием — так вот нарекли.
Арефий долго расправлял вожжи, потом долго усаживался в передке телеги, прежде чем распонукал свою дремотную лошаденку.
— Давай ходи, утроба!
С грядки телеги, ощупывая глазами широкий мешок, мужичок угадал:
