Варя смеялась. И ее захватило веселое ребячье настроение.
— Вот, все свои тайны разом и выложил! Ну, жиган! А еще-то что за голяшкой?
— Ложка леме́нева — вот! — и Кольша, было, наклонился.
— Да верю, верю…
Варя удлинила лямки легкой котомки связчика, закинула её за плечи. Вдруг закричало песенное и в ней — Кольша из памяти вызвал. Помнится, это Аришка Стогова на кругу, на Лобной поляне, когда-то пела:
Кольша по-мальчишески зарделся, топтался на месте, не знал, что и ответить.
— Подманку ты мне спела…
Варя посмотрела на него с особой приглядкой, призналась вслух:
— А ты парнишечка баской…
Кольше бы опять смутиться как красной девице, а он засмеялся довольным смехом, вспомнил:
— Знаешь, Варюха. К нам мужик один из Большого Имыша частенько заезжал. Тут в последнее время и говорит тятеньке: «Ну, Осип Федорович, тебе с твоим Кольшей нигде отказу не будет — любая невеста ваша!»
Варя покачала головой, поглядела укоризненно.
— Оказывается, ко всему ты еще и хвастун. А я-то думала — смиренник. Вот что, однако… Давай-ка оружимся, дед мне наказывал. Четыре у нас руки, две орясины — да нам и медведь не страшен!
За елью в кустах нашлась увесистая сушина, разломили ее пополам, большим ножом Вари Кольша обрезал неровный разлом.
— Ну, едем на своих двоих с березонькой! Так-то надежней, веселей.
Кольша шел затравеневшей кромкой тракта и, может быть, не желая показать, что заплечный мешок режет лямками плечи и набивает поясницу — запел. Но, может, хотел он полнее раскрыться перед Варей.
Варя шла и переживала за судьбу Кольши, школьный учитель правду ей говорил: какое время — такие и песни. Подумать, с чего началась судьба чистого крестьянского парнишки. Ладно, что выкрутился из опасной беды. Как не сгинет от голода, в ссылке будет ему лучше: в этой таежине соблазнов меньше, чем где-то на житейском бою, в чужих-то людях. Да, долго ли одинокому пропасть без догляду.
Едва Варя произнесла про себя это слово, как тут же непрошенное, ревнивое шевельнулось в ней: «А ведь за Кольшу ухватится любая девка!» Такое пришло, наверное, в голову еще и потому, что с грустью подумалось: «Узнают, где и зачем была, да если вернусь одна — парни не шибко-то кинутся. Обязательно привяжется липкая сплетня, и станут чураться женишки. Живет еще в них стародавнее: девка должна быть у всех деревенских на виду. А если куда-то там скрылась она — какая вернулась. А как тронутая…»
— Кольша, приметочек мой, да ты и поешь хорошо — прям, соловушка!
И опять они пошли дальше, теперь светлым дневным коридором через тайгу. В конце этого нескончаемого коридора курилась манящая зеленоватая дымка, и порой мнилось, что там, впереди ждет их нечто сказочное, прекрасное. Но жалило лютое комарье — обмахивались ветками, но заливал лицо и шею едкий пот, горели в сапогах уставшие, затомленные ноги, заплечный мешок не становился легче, а Сусловский тракт суше и ровней. И не хотелось думать, что именно там, за этим легким голубовато-зеленым таинством миража. Варя уже твердо знала: там — болота, голод, страдания и могилы.
Они порядочно-таки отошли от места ночлега, как вдруг дорога раздвоилась. Справа показалась просека с накатанным тележным следом в молодом частом сосняке. Варя постояла у развилки, присвистнула.
— Так вот почему поторопился дедуня мешок-от хапнуть! Домчал бы сюда покражу, свернул куда ему надо, погнал, а мы после стой тут и гадай, по какой же дорожке бежать-ловить…
— Повезло нам, — глухо согласился Кольша, облизывая пересохшие губы. — Устал я что-то.
— Снимай мешок, посидим в тенечке.
Они присели под открытой сосной, на обдуве. Комаров тут оказалось поменьше, но дерево так густо дышало полуденным жаром, что Кольша ушел в соснячок. Он тут же вернулся взволнованный, растерянный даже.
— Ты чево?
— Крест там…
Варя тихо отозвалась:
— Мертвых бояться не надо, как говорил мне дед Савелий. Это от живых жди любой пакости. Ладно, подкинь мешок, а ты со своим. А немного ты добра-то нажил…
— Сумка-котомка, что в тебе тонко… — Кольша опал голосом. — Тятенькин старый азямишко да мелочь всякая. Скитался… Была подушка, кожанка — проел.
Жар опадал — день кончался. В тишине, где-то рядом у дороги посвистывали рябчики. Краски тайги густели и сливались в темное. Ярче вспыхнула красная уже листва краснотала, что вырос у самой дороги.
