Варя одного боялась: вопросов о Кольше. Надо было говорить и говорить. Вспомнила, как играла роль в пьеске — накануне праздника ставили в клубе. Подошла к столу, подняла голову, уставилась в мутные глаза хозяина кабинета.
— Как это понимать, товарищ… Эти ваши… Идут следом за нами по дороге и такое на всю тайгу кричат. Ну, была бы я одна, а то нас двое свидетелей… Нет, не могу молчать!
— Вы это об чем, чево мои кричали… — еще больше насторожился служивый.
— Если б вы слышали — прекратили б немедля! — Варя рассчитанно отпрянула от стола, выдержала паузу, а потом едва не закричала.
— В стране идет борьба за коллективизацию, идет величайшее переустройство деревни. Большевистская дисциплина и порядок, надо помнить значение момента! А тут, на фоне общественной кипучей жизни…
— Мы по-омним о моменте… — опешил комендатурский и принялся застегивать на гимнастерке тусклые пуговицы.
— Не верю! — кричала Варя. — Эти ваши… Имя товарища Сталина треплют походя… И это в присутствии меня, комсомолки! Они же у вас правые уклонисты, да они любых кулаков пострашней! И кто их тут, в глуши, укрывает… Да я в Сусловский райком явлюсь, я там спрошу кой-ково, а то заметку в «Советскую Сибирь»! Меня, комсомолку, под замок — по какому праву?! Что это — недомыслие или вражья вылазка…
Краем глаза видела Варя: то бледнел, то краснел перед ней явно недалекий мужик. Он что-то хотел сказать, но сорвался со стула и кинулся в дверь. Уже там, на крыльце, взорвался перед своими подчиненными.
— Опять вы про цыгана… Хотите, чтоб вам языки укоротили, туды вашу…
Варя похохатывала в кулак, а мужикам-то на крыльце было, знать, не до смеху.
Вернувшись, служивый мягко подошел к Варе, чуть склонил голову.
— Простите, как вас… забыл…
— Синягина.
— Товарищ Синягина, поймите… Медвежий угол… Я этого так не оставлю, мы тут поставим вопрос ребром! Товарищ Сталин — творец колхозов… Добрый вам путь…
Варя смягчилась, пожала плечами.
— Какой уж тут путь — ночь на носу…
— Коне-ешно, куда вы на ночь глядя! — Хозяин кабинета стоял с озабоченным лицом. — Медведи в тайге обнаглели. Вон, за стеной бабка пускает за кусок хлеба — стучитесь к ней. Свободны, свободны, товарищ Синягина. Счастливо, и не надо там, в Суслове. Поймите, у товарищей могут возникнуть неправильные мнения… Обещаю, завтра я этих дураков прочешу, я им мозги прожарю…
Крестьянский двор в Сибири всегда обширен, всегда он в прошлом был густо заселен разной живностью. Таковым до недавнего времени содержался и двор бабки Анастасии, который и открылся глазам наших сухарников. Теперь двор запустел, зарос, и первое, что подумала Варя, глядя на поднявшуюся всюду траву, на бабку возле своей пузатой коровки: одиноко, тоскливо хозяйке, тоскливо и ее кормилице — сошла прежняя шумная жизнь со двора…
— Одна, как перст одна, — охотно отозвалась Анастасия. — Заходите, с народом-то как-то теплей, веселей. Ись-то будете, так налью парнова.
В доме она быстро процедила молоко, поставила присядистую кринку на стол. Варя подала рубль, достала сухарей.
— Не знаю здешних цен на молоко. Хватит? Ну и хорошо. Садитесь с нами, вот вам еще сухарь.
Бабка маленькая, круглая, с тугими детскими щечками обрадовалась хлебу, пообещала утром сварить картошки.
В настое дневного тепла тихого крестьянского дома Кольша отходил, забывал недавно пережитой страх. Варя успела, шепнула ему: легко их отпустил тот, из-за стенки… Кольша поднял благодарные глаза.
— Отбойная ты девка, Варюха. Воструха! От любого отбояришься. Вот и севодня.
Варя ужалась в плечах. Ухмыльнулась.
— Я от отца родимова нахваталась, а потом разные заезжие из району…
Надо было говорить с хозяйкой — неуважительно это пришедшему в дом сидеть и молчать.
— Как, баушка. Вижу, шатнулась и ваша жизнь…
Анастасия огладила морщинистой ладонью рот, потянулась через стол.
— Ты про жизню? Дак это чо тако делатся! Это преж мы жили, а счас же маемся. Скольких мужиков от земли отбили… Старик-то у меня на слово остер. В революцию что кричали комиссары: слобода! Вот за слободно слово и пострадал мой сердешной. Мы — рассейски. Приехали, правда, до переворота еще. Только тут, в Сибири, хлебушка и чернова, и белова наелись, обжились — кричат: кончай кулак единоличну жись. А мой, старый, и закусил удила: сам я, своим горбом тут все корчевал, работников знать не знал. Ну, стали грабить амбар, он и начал с верхней полки матюгаться, в запале-то и наговорил лишков. Правда глаза колет… Увели под ружьем, нету мово дружечки, нет от нево ни слуху, ни духу, вот и улеваюсь слезами. Плохой я сон видела… Вот уж не вспомнил бы, да вспоминается. Колчаковцы, слыхала… Ну, кто там перед ними в провинке — погреют спину плеточкой, да и отпустят, не губят душу. И сам жив остался, жена не вдова и дети не сироты. А эти нонешни… Ни приговору, ни договору. Уведут человека и с концом, а спросишь у каких ближних начальников: не знам, не ведам. Ведь уж как нет моево — объявили бы, я бы панихиду заказала, а так, без уверенья-то как же…
— На то и расчет: надейся, жди бабка, веди себя смирно. Пусть и детки не рыпаются… Дети-то есть?
