— Предлагали на две семьи корову. Но вот опять же безголовье. Травы-то в тайге нет — тут боровина сухая. Расписки требуют, чтоб не кололи скотину. Потому и не берут, опасаются тюрьмы. Твердят на сборище: за умышленный убой скота сразу судебна статья. Все ж, кто в силе еще, взяли коров. Сено ноне косили аж у самого Чулыма — эка даль!
— Теперь разрешили сухарников…
— От каких это колхозных достатков! Говорят и на родине голодно.
— Трудно и там.
— Какие хозяева — такие и закрома… Сказать, у нас тут так-сяк. А вот твой же Митрий сказывал, что в Киселевке — это за Тегульдетом, там зимой столько поумирало… А остатние так ослабли, что уж и не хоронили, долбить мерзлу землю не могли. Складывали поленницей у бараков, а медведи приходили и глодали…
Варя опомнилась. Столь сухарей раздала, а о Филатихе-то и забыла. Сходила к кадке с водой, зачерпнула ковшом, вернулась к Марье.
— Кружка есть? Ладно, налью в чашку, — она вытащила из кармана последние сухари. — Вот, что уж осталось.
Марья тихо заплакала, заутирала темные глаза.
— Ребятишек, меня вот кормишь, а самой в обрат, да еще и Митрей…
Варя торопливо полезла за пазуху, вытащила носовой платочек с деньгами, развязала, вытащила червонец, положила на подушку.
— Может, молочка купишь, на поправу ты пошла… И вот что, тетя Марья. Не говори барачным, что я за Митей. Была, мол, какая-то, сухари ребятне раздала, да и к Ужакову. Я и стрелку не сказала, что к Мите. Как они, комендатурские?
— Спасибо, Варенька, уважила: все ты раздала.
— Ой, нет: стыжусь, что не все. Есть деньги, но это на первое нам обзаведенье, да и где, когда пристанем — вопрос! Так сильно утесняют эти?..
Филатова вздохнула.
— Подневольны мы, как хотят, так и мирволят. К собачьей работе приставлены, вот и гайкают. Ну, да за пайку, за легкую работу как не служить. Там — мимо ты проходила, пятеро баб сидят под замком в амбарушке. Лешак этот, Ужаков, посадил.
— Что, тюрьма тут у вас?
— Камера, холодная, каталажка ли — все тюрьма! Только нас сюда загнали… Легостаев ходит, плеточкой по сапогам постегивает, кричит: мужики, баньку, а? Запотели вы за дорогу, завонялись… Тут же мужики срубили баню, а он тем же часом замок на нее навешал, с той поры и садит за всяку провинку.
— Сейчас я нажму на Ужакова, — пообещала Варя. — Ну, Марья Петровна: была я не была — повидалась. Простите, прощайте — пошла. Становитесь на ноги!
Филатова улыбнулась, бодрила:
— Ты о нас, дева, не заботься, для нас, горемышных, само небо распахнуто. Идите с Богом!
Кольша сидел по-прежнему под сосной, дремал. Лениво встал, вскинул на плечо лямки почти пустого мешка, вопросительно взглянул.
— Пойдем к Ужакову. Ты, Коля, и еще посиди на крылечке, мне с ним один на один потолковать, вызволить баб из-под замка. А ты че-во такой… Радуйся, радуйся, что живы твои!..
— А как Дмитрий?
— Тоже жив-здоров, Коленька! Потом, потом расскажу…
В комендантской нагрето солнцем, жужжала мухота.
Ужаков читал какую-то книжку. Отложил ее на край стола. Взглянул настороженно.
— Провела обследование четвертого?
— Нехитрое дело. Раздала сухари ребятишкам, Марью Филатову повидала. А теперь не знаю как и быть. Идти в обрат — поздно, не перейдем слань.
— Какая такая нужда — ночуйте тут! Вон, за загородкой две койки, а я на полу, на шинелке.
— Тебе бы лучше нас во-он туда, где бабы мучаются. Спокойней бы тебе…
Ужакова не смутил колкий намек. Он спокойно отозвался:
— Порадею хорошей девке. Смелая ты, Варвара, ты мне сразу пришлась по нутру. Ага, вон куда явилась, не каждый и парень рискнет. Что советую: не якшайся ты больше с этими, барачными. Одно, что наболтают лишков, а потом ты от тифа ведь не застрахована…
— Пугаешь…
— Это как хошь понимай. Ладно, день проходит, а ты ж не емши.
У меня картошечка есть и чай настоящий, кирпичный. Давай похлопочи — поужинаем вместе. А парень-то твой где?
— На воздухе, на крыльце. Голова у ново — затомился… Пусть подышит. Ужин нам очень нужен… — Варя улыбалась, про себя прикидывала: нахрапом начать разговор о женщинах — этим служаку не возьмешь. Помнит о своих обязанностях, о своем легком хлебе — качнуть его другим. — Все, купил ты меня, Леня, ужином — все нутро кричит от голода. Где картошка — покажь!
Ужаков повел Варю за загородку, там, в тесноте у плиты, как бы невзначай, она прижалась к нему — лучину поднимала…
Ужаков расслабился. Проворно сбегал за дровами, за водой и все-то не умолкал, говорил о себе: недавно отслужил в армии, холостует, а надо бы уже и о семействе подумать… Когда парень грохнул об пол полными ведрами воды, Варя дружески ухватила его за ремень гимнастерки.
— Леня, а баб-то выпустить надо. Наказал, они все осознали…
Ужаков вскинул глаза со злым прищуром.
— Уже наплели шептуны колодные — кто?!
— Ребятишки плакались о матерях…
— А я уж думал — Филатиха. Понимаешь, мужики в разгоне, кто отправлен на лесозаготовки, кто на сплав, угнали и на сенокос колхозу, а мох-то драть, а пни-то корчевать нужно! Повели десятковые этих баб на мох, а они чуть пощипали, да и упороли за брусникой.
— Надеюсь, у тебя и брусника есть к чаю? — весело, наугад спросила Варя.
