Это в другие вечера она старалась заснуть сразу, чтобы не слышать в себе мучительно-тоскливых приступов голода. Сейчас Александра лежала удоволенной: хмельная сытость празднично горела в ней, и она сознательно гнала сон, чтобы удержать в себе то радостное состояние, с каким выбежала она из Веркиной половины.
Хорошо думалось в согретой постели, легко вспоминалось о Матвее, а привычно вспоминалось только о нем.
… Васиньчук, Васиньчук за ней ударял! Однако, уж больше года он ее обхаживал. Год по тем довоенным временам — это совсем не много. Парней в ту пору хватало, и девки выбирали их в мужья обстоятельно, не торопясь. У Александры от женихов отбоя не было: всем взяла, а потом славилась и отцовская фамилия. Сох от любви тот же Матвей, да она попусту не подавала ему надежды.
А завидным парнем считался когда-то нынешний директор. Из себя что надо, работал здорово, и гулялось с ним как-то безоглядно весело. В клуб, бывало, ходил в хорошей синей парочке, так тогда говорили о костюме. И — танцевал, чего многие поселковые парни не умели. Ну, уверял Васиньчук в чувствах, а после разом и вильнул в сторону. Конечно, узналось, тут же и открылось, зачастил в соседний поселок сплавщиков, к новой учительнице…
Тяжело переживала Александра измену, и только девичья гордость вытравила из сердца обманщика. Что ж, беги, раз такой побежливый. Уж коли ты в парнях вертлявый, а что будет, как женишься? Шурка, беда от тебя откачнулась — радуйся!
Сенокос, Петровки жарой маяли.
Отец в тот день не сразу пришел в луга: отсыпался в воскресенье после ранней рыбалки. Сгребла она кошенину по Пожильдовской дороге, сложила в копны и в ожидании родителя задремала в тени.
Откуда Матвей появился, тоже, наверное, убирал греблю — этого Александра не видела и потому страшно испугалась, когда почувствовала, что кто-то жаркий и тяжелый льнет к ней.
Силы у девки хватало… Напружинилась, одним рывком оттолкнула от себя сопевшего парня. В тонком безрукавном платьишке она сидела у копны с красиво загоревшим лицом, вся пропахшая сеном.
— Обрадовался… С разбегу под телегу, смаху под рубаху — та-ак?! — Александра покривила в усмешке спекшиеся на жаре губы. — Эх ты, тюха-матюха. Я тебе что, шалашовка какая… Тебе что, солнце в голову ударило? Давай труси своей дорогой, на чужой каравай рот не разевай, слабак!
Он не понял ее последнего слова, счел его за вызов и снова потянулся к ней, начал заламывать руки.
— Да отстань ты, репей. Я тебе в ухо заеду, не распаляйся, Мотька!
Парень щерил белые зубы, мутными от желания глазами смотрел на нее.
— Женюсь, Шурка-а…
Александра вырвала руки, вскочила и метнулась в сторону, а Матвей неловко, смешно сунулся головой в копну. И она не выдержала, расхохоталась.
— А ты — ловкий…
Он терял рассудок, снова с раскинутыми руками, изогнуто надвигался на нее.
— Только ступи, еще раз ступи… Граблями ожгу!
Он не поверил. Напряженный, страшно надвигался на нее.
И она, уже плохо помня себя, не глядя, ударила.
Когда открыла глаза, из головы Матвея сочилась кровь, а левая рука мертво свисала до самого колена. Парень медленно, со стоном выпрямился и спокойными, уже осевшими глазами посмотрел на нее. Сказал хрипло:
— Эк, ты меня осадила…
Вот тут и появился из-за тех же тальников отец. Большой, медлительный, он наверняка все видел со стороны и потому обронил с досадой:
— Зачем ты ево деревиной, неладно! Или у тебя из кулака отцовская сила вышла — обижаешь родителя, дочь. Смотри, учись как бить надо!
Был и не был на ногах Матвей.
Отец дал подняться парню, а потом достал его своим кулаком еще раз.
Пошатываясь, Матвей прислонился к талине и силился улыбнуться разбитыми губами.
— Я тебе санки не выбил из гнезда? — спокойно спросил отец и медленно опустился у копны. — Садись, паря, закуривай. А ты, Александра, голову ему платком завяжи. Повторять не буду!
Они долго молчали, пока опять не заговорил отец.
— Что тропу ты к моему дому любовно пробил — вижу, Мотька, я не слепой. Пойдешь за нево, Александра?
Она весь этот день мучительно переживала измену Васиньчука. И, не думая, скорее потянувшись за словами отца, ответила:
— Пойду.
— Ну и сошлись на этом! — тихо просиял отец. — Ты, Матвей, кадык-то коленом не выгинай… Когда сам, когда собственну дочь вырастишь — тогда поймешь, почему я кулак поднял. И запомни: владей, люби и взыскивай. Второе: перекинешь зло на мою дочь, галиться начнешь — застрелю, как собаку. Срок заработаю, но и тебе не жить! А ты, Александра, блюди себя перед совестью и мужем. А сойдешь с пути — волен будет муж во всем! Поняла?! Вот и ладно.
После ни разу укором не вспомнил Матвей того, что произошло в лугах, ни разу и после внезапной смерти отца не ударил ее, а случалось быть ему и пьяным, и злым. «Может, грабли не забывал… Да нет, просто душевным оказался Мотенька,» — полнилась сейчас радостью Александра.
… Все лился пронзительный лунный свет в барак. Сквозь талые стекла открытых окон виднелись сине-зеленые сосули, что держались за черную ребровину крыши, заиндевевшая березка в палисаднике сверкала алмазным, трепещущим на легком ветерке фонтаном.
