Музыканты закончили играть и уже складывали свои инструменты. Единственным источником музыки остался одинокий черный дрозд; его мягкие, грустные трели гармонировали с состоянием души Нильса.
Он рассказал, что осенью был на курсах повышения квалификации в школе полиции в Уппсале, — ибо хотел быть на уровне, когда освободится место старшего констебля. А с февраля месяца он уже не заместитель, а полноценный старший констебль.
Эллен просияла.
— Как здорово, Нильс! Ты далеко пойдешь, я тебе всегда это говорила.
Он по-мальчишески обрадовался. Ему вдруг ужасно захотелось снова увидеть, как ее лицо светится интересом к нему. И, когда она спросила, работает ли он сейчас над каким-то интересным случаем, Гуннарссон начал рассказывать. Сначала в общих чертах — но Эллен этим не удовлетворилась, ей нужны были детали. Когда ресторан закрылся и они поднялись, чтобы уходить, Нильс уже рассказал ей всю историю о покойнике с реки Севеон, докторе Кронборге, детективных романах Лео Брандера, Арнольде Хоффмане и сегодняшнем необычном посещении Бронсхольмена. Эллен сидела как завороженная, впитывая каждое его слово.
Они прошли темным парком с гирляндами разноцветных лампочек, свисающих с деревьев. Тут Нильс понял, что совершил служебную ошибку, рассказав о расследовании постороннему. Узнай об этом Нурдфельд, он уволил бы его. Но сейчас у него было такое чувство, что дело того стоило.
Эллен хотела знать, что он думает об этом случае, обнаружил ли какие-либо зацепки на острове. Гуннарссон покачал головой.
— Не знаю. Там у меня возникло странное ощущение…
Прежде чем расстаться у ворот парка, он потребовал с нее обещание никому не рассказывать об этом деле. Эллен пообещала.
— Пожми мне руку в знак этого, — со всей серьезностью произнес Нильс.
На секунду рука Эллен оказалась в его руке — маленькая, теплая и мягкая, в точности какой он ее запомнил.
— Ни слова никому, — повторил он, — даже Георгу.
— Естественно.
Говоря так, Эллен выглядела чуть обеспокоенно, и он понимал почему. Теперь у них была общая тайна. Может быть, ей это казалось своего рода изменой…
— Итак, теперь мы точно знаем, что Хоффман сидит за решеткой в Бронсхольмене, — сказал комиссар Нурдфельд, когда на следующий день увидел написанный Нильсом рапорт. — Какое у вас впечатление в целом?
Гуннарссон на секунду задумался.
— Странное место, — наконец произнес он.
— В каком смысле?
Нильс опять подумал.
— Всё вместе. Старые здания. Больничные залы. И единственный пациент.
— Карантинная станция предназначена для больших эпидемий; могу себе представить, что сейчас там малолюдно. За что, собственно, мы должны быть благодарны судьбе.
— Да.
— Кто находится в контакте с Хоффманом?
— Доктор Кронборг и кучка охранников.
— А откуда сами охранники? Из города?
— Нет, они с острова. Большинство живут там всю свою жизнь. Их поименный список в конце рапорта.
Комиссар бросил взгляд на последнюю бумажку.
— Крутые парни?
— Как и большинство охранников. Крупные, сильные.
— Вы говорили с начальником карантина?
— Он не идет в расчет. Семьдесят четыре года; вероятно, склеротик. Похоже, на острове все решает доктор Кронборг.
— А работники? Вы говорили с ними?
— Они не слишком разговорчивы. Возможно, было бы легче, если б я остался с ними наедине, но доктор прилепился ко мне, как банный лист…
— Это его обязанность как ответственного лица. Ни один чужак не должен находиться на станции без присмотра. Это относится даже к полицейским, — подчеркнул Нурдфельд. Еще раз заглянул в рапорт. — Во всяком случае, вы выяснили, что у Эдварда Викторссона нет родни на острове…
— Да, оба родителя умерли, а сестра давно уехала оттуда. Ей, разумеется, нужно сообщить о смерти Эдварда и попросить опознать его.
— Конечно, ee надо найти. — Нурдфельд сделал пометку в записной книжке.
— И еще кое-что: я почти уверен, что романы пишет не Хоффман.
Нурдфельд с интересом посмотрел на него.
— Вот как? И почему же?
— Он выглядит как неандерталец. Я сомневаюсь, что он вообще может писать.
— Показался вам буйным?
— Не во время моего посещения. Скорее, тупым. Сидел, уставившись в одну точку перед собой…
— Накачан наркотиками?
— Вероятно.
— Опиумом?
— Может быть. Или чем-то похожим… Я не знаком с методами лечения доктора Кронборга. Но Хоффман, очевидно, вполне может быть буйным. Раньше он крушил мебель, так что теперь у него в камере нет даже письменного стола.
— Но в рапорте написано, что он получает доску для письма, бумагу и карандаш. Значит, писать он может?
Нильс хмыкнул.
— Я видел рукопись Лео Брандера, когда посещал издательство. Она была написана аккуратно, причем черными чернилами, а не карандашом.
— Может быть, доктор отдает рукопись секретарше переписывать начисто? — предположил Нурдфельд.
— Тогда это была бы машинопись.
— Тут вы, видимо, правы… Не думаете, что доктор пишет книги сам?
— Да, такое возможно, — согласился Нильс. — А материал для своих сюжетов он получает из разговоров с Хоффманом. Вот откуда идут все эти мерзкие детали.
— Но почему он так засекретился? Даже издатель не знает, кто такой Лео Брандер.
