Когда вечером она пришла с подносом к Хоффману, тот улыбнулся и гордо кивнул на письменный стол. Там стоял новенький «Ундервуд».
— Быстро у вас получилось, — заметила она.
— Артур привез сегодня… Ну как, подходящая машинка?
— О да.
— Лента и бумага вот здесь, — показал Хоффман.
Эллен поставила поднос с едой и подошла к письменному столу. Открыв коробочку с лентой, привычно заправила ее в машинку. Затем вскрыла пачку бумаги, заправила лист в валик и уселась на стуле, держа пальцы наготове над клавишами. Затем снова поднялась и нагнулась над своим стулом.
— Что-то не так? — спросил Хоффман.
— Нужно подогнать его под мой рост. Важно правильно сидеть.
Она хотела повернуть приводное колесико, но оно, видимо, застряло. Похоже, его никогда не подкручивали.
— Вы, наверное, сможете мне помочь, господин Хоффман? — спросила Эллен, кивая на сиденье. — При ваших ручищах…
И тут же подумала, что ляпнула что-то не то.
В следующий миг он оказался рядом с ней и огромной волосатой рукой нащупал колесико. Его мускулы напряглись, вены вздулись.
— Ну вот, теперь крутится, — сказал Хоффман. — А с подбором высоты ты уж сама справишься.
Он отошел к шкафу, налил себе стакан вина и сел перед подносом с едой.
Эллен поставила стул, как их учили в институте Ремингтона, и попробовала разные его уровни, прежде чем осталась довольна высотой. Хоффман с интересом наблюдал за ней, мерно жуя. За окном лежала бухта, серая и пустынная, ни единой лодки на горизонте. Туман поднимался от водной поверхности, медленно колыхаясь, как будто дышал.
— Готова? — спросил Хоффман.
Девушка кивнула, выпрямила спину и поднесла пальцы к клавишам.
— Я родился в тысяча восемьсот восемьдесят втором году, — начал Хоффман.
— Так это автобиография? — спросила Эллен, заинтересованно повернувшись к нему.
— Я этого не говорил. — Он погрозил ей вилкой. — А тебе нужно печатать под диктовку, а не комментировать сказанное мною.
— Извините. — Она снова повернулась к машинке.
Хоффман продолжал:
— В те дни, когда мой отец был трезв, он работал на лесопилке. Я слышал, что когда-то он был отличным мастером, но потом ему стали давать лишь грубую, простую работу. Отец бил меня, когда был пьян. Говорил, что в наказание. За то, что не съел еду. Что говорил слишком громко. Что говорил слишком тихо. Что говорил, когда должен был молчать. Что молчал, когда должен был говорить. Повод к избиению всегда находился. Я пытался вести себя так, чтобы не было причины сердиться на меня, но постепенно понял, что все эти причины были надуманными. Правда в том, что он бил меня потому, что ему это нравилось. Он это любил. Неописуемо наслаждался этим.
— Как ужасно, — пробормотала Эллен.
Серебряная вилка лязгнула о тарелку, когда Хоффман опустил ее.
— Разве так принято, чтобы машинистки высказывались о тексте, который им диктуют? — спросил он.
— Прошу меня извинить, господин Хоффман. — Эллен распрямила спину, ожидая, когда он прожует кусок.
— Еще он запирал меня в гардеробе, — продолжил Хоффман. — А затем напивался до потери сознания. То ли для того, чтобы заглушить упреки совести, то ли в поощрение своих методов воспитания — не знаю. Когда он отключался на кухонном диване, мать обычно вытаскивала ключ из его кармана и выпускала меня. Она ничего не говорила, я слышал лишь звук поворачиваемого ключа. Когда я открывал гардеробную дверь и выбирался, ее уже не было.
