Хоффман помолчал еще несколько секунд.
— Мне кажется, на сегодня достаточно, — решил он наконец и промокнул рот салфеткой. — Можно посмотреть, что ты напечатала?
— У меня одна опечатка в начале, — извиняясь, сказала Эллен и протянула ему листки.
Хоффман надел очки, достав их из нагрудного кармана, и зафиксировал за ушами. Очки были малы для его широкой головы, тонкие металлические дужки сидели криво и впивались в кожу.
Просмотрев страницы, он довольно ухмыльнулся:
— Годится. Настоящая секретарша… Ну и повезло же мне! Приходи завтра пораньше, часа в три. Поднос принесет фру Ланге, когда мы закончим. Мне кажется, диктовка пойдет лучше без еды во рту.
Эллен взяла пальто. Его слова ее тронули.
Туман стал плотнее. Он смешивался с сумерками и делал все вокруг тихим и призрачным. Эллен прошла по мокрому газону и по тропинке между скалами — к домикам персонала.
Встреча с Хоффманом напомнила ей об огромной лошади, жившей на крестьянском дворе по соседству с их домом, когда она была маленькой. Лошадь считалась злобной — и именно поэтому интересовала Эллен больше, чем коровы, куры или милые котята. В детстве она много размышляла над смыслом слова «злоба», как в отношении других, так и себя, когда ее саму обвиняли в этом; а еще потому, что вид той лошади был идеальной иллюстрацией злобы — черная, с тяжелыми копытами, острыми зубами, необузданная и непослушная; она вызывала в девочке восхищение, смешанное со страхом, и притягивала как магнит.
Однажды Эллен незамеченной пробралась в стойло и дала лошади кусочки сахара, которым запаслась дома. Стоя рядом с большим животным, она почувствовала возбуждение, а потом — опьяняющий триумф, когда лошадь опустила голову и слизнула сахар с ее ладони, аккуратно и нежно.
«Видите? — подумала Эллен. —
Эллен уже перестала беспокоиться о погоде — какая будет, такая и будет. А погода менялась от часа к часу, и даже чаще. Когда на следующий день девушка выглянула в кухонное окно, было серо и дождливо. Но это ничего не значило — потому что часом позже, когда она вышла на улицу, с ясного неба светило солнце, блестя лучами на мокрых скалах. Идя по тропинке, Эллен щурилась от яркого света; даже на подветренной стороне она все равно чувствовала солнечное тепло.
Но не успела дойти до столовой, как снова пошел дождь — и это при ясном-то небе! Дождь и солнечный свет сплетались в легкие занавеси, появлявшиеся словно из воздуха. Эллен вспомнила, каким ей в первый раз показался остров из моторки Артура, в тот день, который, казалось, был целую вечность тому назад. Как он вынырнул из ниоткуда, материализовался из тумана, будто сделанный из воздуха и света. Мираж… Сейчас она была внутри этого миража, стала его частицей.
Через дождевые струи Эллен видела, как двойняшки лазают по развороченной крыше старой кузницы. Им нравились такие опасные игры. Пару дней назад она сидела на причале у лодочного ангара, высматривая моторку Артура. Услыхала звуки внизу и увидела, как мальчишки лезут вверх по неровным камням стенки причала. Вдруг один из них сорвался и упал в воду на глубине. Под водой волосы его колыхались, словно медуза цианея. Эллен закричала. Охранники, сидевшие на скамье, поднялись и посмотрели с края пристани, держа руки в карманах. К ее удивлению, никто из них не сделал ни малейшей попытки спасти мальчишку. Вскоре тот уже вынырнул на поверхность, ухитрился вскарабкаться по стенке и усесться рядом с братом.
Казалось, все хотели двойняшкам смерти. Но, как говорила Сабина, нечистый дух дал им больше жизней, чем паре котов. Как их звали? Эллен не могла припомнить, чтобы кто-то называл их по имени.
Она поздоровалась с Катрин, на карачках выскребавшей лестницу к столовой, и в ответ получила что-то неразборчивое.
— Как зовут двойняшек? — спросила она.
— Зовут?
— Ну должны же у них быть имена…
— Чума и Холера, — пробормотала их мать, не поднимая головы от пола. — Не спрашивай меня, кто из них кто.
На кухне фру Ланге месила тесто.
— Накрыть завтрак для мужчин? — спросила Эллен.
— Катрин это уже сделала, — ответила та.
— А мне что делать?
Фру Ланге задумалась, вымешивая тесто размеренными уверенными движениями. Наконец, она сказала, чтобы Эллен сходила в курятник, дала курам корм и посмотрела, нет ли яиц. Эллен с удовольствием это сделала. Ей нравилось смотреть на курочек, а искать яйца было забавно.
Когда она вернулась, фру Ланге дала ей новые поручения.
Интересно… Ее вдруг освободили от всех тяжелых скучных занятий. Эллен решила, что это связано с ее новыми обязанностями у Хоффмана, или «шефа», как все говорили. Она явно оказалась в особом положении, но не была уверена, лучше это или хуже прежнего.
— На чем мы остановились? — спросил Хоффман, когда Эллен заправила лист бумаги в каретку пишущей машинки.
Он сидел в кресле на другом конце комнаты, одетый в белую рубашку и жилет. На выглаженных фру Ланге рукавах остались четкие длинные складки.
— На печи, господин Хоффман, — напомнила Эллен, глядя на чистый лист. — Вы были заперты в заброшенной доменной печи в лесу.
—
