— Я вижу ваш грузовик! — не унимался старик, показывая сквозь открытую дверь; его аж трясло от возбуждения. — И я покажу на вас, когда легавые вызовут меня в суд. Я — лучший свидетель, что у них есть. Калле Клинка никогда не забывает лица.
Мужчина поднял последний ящик. Старикан впал в отчаяние.
— Что вы больше хотите? — заорал он. — Легавых — или ящик?
Мужчина был уже на выходе, но остановился и поставил ящик на землю. Калле Клинка выжидающе хмыкнул.
Мужчина подошел к нему и посветил фонариком прямо в лицо. Если б он вместо этого направил луч чуть правее, то увидел бы Нильса. Но контрабандист сосредоточился на старике, зажмурившемся от света и без остановки ноющем про свой ящик.
Мужчина не спеша перебросил фонарь в левую руку, а правую засунул в карман, достал револьвер и направил его на старика.
— Еще одно слово — и получишь пулю между глаз!
Калле Клинка, сразу замолкнув, осел на свой хлам.
Мужчина положил револьвер в карман, отошел к ящику и достал бутылку.
— Вот тебе литрушка, — сказал он и бросил ее Калле.
Она мягко упала на гору мусора. Старик мгновенно схватил ее и прижал к груди, как новорожденного.
— Но полиции — ни звука. — Мужчина поднял ящик. — Я знаю, где ты живешь! — угрожающе крикнул он через плечо.
И, покинув халупу, хлопнул за собой дверью.
— Тогда ты знаешь больше моего, — прокудахтал Калле Клинка в темноте.
Тут же послышался сочный
Нильс подошел к двери и чуть приоткрыл ее. Машину уже завели, и док осветили автомобильные фары. Гуннарссон попытался прочесть номер, но разобрал лишь буквы округа и две первые цифры — остальное было заляпано грязью. Машина, рванув с места, умчалась прочь; ржавая вода из лужи забрызгала переднее крыло. Нильс постоял в дверях, слыша, как удаляется шум мотора. Где-то машина, похоже, забуксовала на глине — мотор взревел, — но потом выбралась и уехала окончательно. Да, верфь строили без расчета на движение автомобилей…
Нильс раскрыл дверь в халупу. Внутрь упал лунный свет. Оглянувшись, полицейский увидел уставившегося на него Калле Клинку, лежащего на куче хлама.
— Боже мой! — хриплым голосом пробормотал старик. — Ты был здесь все время? Это твое место? Извини, я думал, оно свободно…
Нильс встал в свете луны и сдвинул шляпу на затылок так, чтобы его лицо стало видно.
— Ты меня не помнишь, Клинка?
Старик, прищурившись, посмотрел. Затем просиял.
— Констебль Гуннарссон! Давненько не виделись… А где же ваш мундир? — Бросил взгляд на кучу хлама, из-за которой вышел Нильс, и деликатно добавил: — Дела ваши пошли плохо?
— Так плохо, что я заснул на верфи Варвет-Кюстен?.. Нет, не так плохо. Я перешел в уголовный розыск.
— А-а, — испуганно пробормотал Калле Клинка. — Но тогда мне нельзя с вами разговаривать…
Нильс понимающе кивнул.
— Я слышал, что сказал тот негодяй. Но я сейчас не на службе. Ты можешь поговорить со мной, как с любым другим человеком.
— А, ну если так… — облегченно заметил Калле.
— Так ты тут обычно околачиваешься?
— Нет, я сплю где придется. — Старик оглядел халупу. — Здесь я раньше не бывал.
— А тех мужиков, что забрали ящики со спиртом, знаешь?
Клинка решительно покачал головой.
— Понятия не имею, кто они, — сказал он и сделал глоток из бутылки. Облегченно вздохнул, посмотрел на бутыль и добавил: — Но денежки они гребут лопатой. Продают это дело по всему городу… Может, и вы, констебль, хотите глоточек? Вы же не на службе, так?
Он протянул Нильсу бутылку и поощрительно подмигнул.
Гуннарссон взял ее и осмотрел в лунном свете короткое толстое горлышко и легкий желто-зеленый оттенок стекла. Такая же бутылка, что была дома у Сигге. Он понюхал содержимое, затем отдал бутылку обратно.
— Спасибо, но я воздержусь. Завтра у меня рабочий день. Приятно было повидаться, Калле Клинка.
— И мне, констебль.
Нильс вышел из халупы, поспешил вдоль причала и дальше по территории верфи, пока не вышел к городскому району Майорна. Зашел в первую попавшуюся телефонную будку и позвонил дежурному в свой полицейский участок.
Когда он наконец заполз в свою кровать, было четыре часа утра.
Овальный серебряный поднос с двумя ручками-петельками оказался на удивление тяжелым. Еда на тарелке — телячья печенка с картошкой и брусничным вареньем — была накрыта серебряной крышкой, украшенной эмблемой Королевского медицинского управления: тремя небольшими коронами, обрамленными венком, и большой короной сверху. Вино и рюмки уже наверху, объяснила фру Ланге.
Держа в руках поднос, Эллен поднималась по лестнице ступенька за ступенькой, пока не оказалась в холле, переходящем в короткий коридор, стены которого были обиты темным деревом. Запах сырости здесь, наверху, был другим, ближе к естественному, будто от папоротника или мха. Эллен остановилась у единственной двери и, поскольку не могла постучать, держа поднос, крикнула:
— Господин Хоффман! Ужин!
