Так этот ни разу в жизни не выезжавший с острова и даже толком не умеющий читать и писать уборщик на некоторое время стал исторической фигурой. Правое правительство, сформированное после освобождения Мингера от итальянской оккупации, построило в его родной деревне школу имени Знаменосца Хашмета. Момент, когда старик привязывает «флаг» к своей дубинке, в первые годы Независимости стал излюбленной темой художников. Впоследствии, однако, Министерство образования сочло более уместным, чтобы на денежных купюрах знамя Командующему Камилю вручали две юные девушки, а не пожилой уборщик. Рисовали Хашмета все реже, а к началу 1980-х годов о нем совершенно забыли. Сегодня уборщика чтят только крестьяне его родной деревни.
«Жест» Хашмета, столь высоко оцененный художниками, побудил колагасы к действиям. Он убрал наган в кобуру, схватил дубинку с привязанным к ней полотнищем обеими руками, одна из которых продолжала кровоточить, и стал размахивать «знаменем», держа его параллельно земле, чтобы хорошо было видно с площади. Рана затрудняла его движения, дубинка казалась тяжелой, но Командующий Камиль все равно трижды широко взмахнул полотнищем. Убедившись, что все успели разглядеть «знамя», он отдал его Хашмету и выкрикнул по-французски сказанные недавно слова:
– Vive Minguère, vive Les Minguèriens! Liberté, Égalité, Fraternité! – и снова по-турецки: – Да здравствует Мингер, да здравствуют мингерцы! Свобода, Равенство, Братство! Мингерская нация – великая нация! Мингерская нация победит чуму и под руководством нашего губернатора пойдет по пути Свободы, Прогресса и Цивилизации. Да здравствует Мингер, да здравствуют мингерцы! Да здравствует карантинная служба, да здравствует Карантинный отряд!
Большинство собравшихся на балконе, разумеется, думали про себя, что колагасы зашел слишком далеко, однако, принимая все это за театральную постановку, подготовленную Сами-пашой с какими-то неведомыми целями, терпеливо ждали. Самое важное свидетельство на этот счет можно найти в книге воспоминаний дочери Константиноса-эфенди «Мингерский ветер» (опубликованной в 1932 году в Афинах). В тот вечер, пишет дочь главы православной общины, он вовсе не испытывал радости оттого, что остров обрел независимость от Османской империи; напротив, он был печален и охвачен тревогой. О том, что Сами-паша вот уже два дня как уволен, новый губернатор убит, а его помощник ранен, Константинос-эфенди узнал еще до того, как с балкона произнесли последнюю речь; вернувшись домой, он все твердил о том, что Мингер находится на краю катастрофы, ибо Абдул-Хамид ни за что не оставит этот несуразный мятеж безнаказанным. Ему было прекрасно известно, что случалось с другими островами, где вспыхивали подобные мятежи: вскоре являлся один из османских броненосцев и подвергал города и деревни беспорядочному артиллерийскому обстрелу.
Впрочем, пишет далее дочь Константиноса-эфенди, ее отца утешало сознание того, что Мингер окружен кораблями великих держав, которые по соглашению с султаном обеспечивают блокаду чумного острова. Абдул-Хамид не осмелился бы в одиночку нарушить блокаду и отправить «Махмудийе» или «Орханийе» бомбардировать Мингер. Константинос-эфенди был убежден, что слова о Свободе и Независимости прозвучали по задумке хитрого Сами-паши, который хорошенько обмозговал сложившиеся обстоятельства. Иными словами, его ответ на интересующий Стамбул вопрос о том, кто стоит во главе восстания, был таков: бывший губернатор Сами-паша.
Что же до колагасы, то после Взятия телеграфа и последующего заключения он приобрел известность и уважение среди мусульман, озлобленных на Стамбул и губернатора. Его имя стало известно даже богатым грекам, которые обычно совершенно не интересовались тем, что происходит в мусульманских кварталах. С каждым днем все больше становилось людей, которые, утратив все другие надежды, искренне верили в то, что этот блестящий офицер, способный, по их мнению, совершить великие дела, попал на остров вовсе не потому, что был приставлен к какой-то непонятной делегации, якобы отправленной в Китай увещевать тамошних мусульман. И не для того также, чтобы охранять племянницу султана. (Эти объяснения они находили неубедительными.) Им виделась тут некая иная, тайная цель.
Из раны, полученной колагасы в перестрелке, текла кровь, заливая запястье, кисть и пальцы левой руки. Впоследствии люди, стоявшие тогда на балконе, не только мусульмане (охранники и чиновники), но и христиане, кто с искренним волнением, а кто и нет (эти были особенно красноречивы), немало рассказывали о крови, пролитой на знамя. В 1930-е и 1940-е годы, когда принадлежность к мингерской нации была объявлена «вопросом крови», о самом драматичном эпизоде «борьбы за Свободу» вспомнили и стали открыто писать, что мингерцев вдохновила на дальнейшие свершения именно кровь основателя государства, стекавшая с его руки на знамя и капавшая вниз, на землю.
