Красное полотнище с пунцовой розой словно бы хотело скорее покинуть полумрак эпидемиологической комнаты, чтобы наполниться жизнью. Колагасы сделал несколько шагов в сторону балкона. На ткань упали лучи солнца, и она, будто обретя наконец то, к чему стремилась, под взглядами все еще не оправившихся от испуга гостей окрасила весь зал в ярко-красный цвет.
В мингерских газетах, а впоследствии и в исторических трудах много и не жалея высоких слов, писали о том, как завороженно смотрели гости на сияние, исходившее от полотнища в руке колагасы. Мы дошли в нашем повествовании до момента, когда патриотический восторг стирает границу между историей и литературой, правдой и легендой, цветом и смыслом, который он несет. Будем же осторожны и воздержимся от поспешных суждений, рассматривая последующие события.
Существует множество написанных маслом полотен, изображающих, как колагасы, покинув эпидемиологическую комнату, с наганом в одной руке и красным знаменем в другой направляется к балкону. Большинство из них восходят к рисунку, сделанному художником Александросом Сацосом, родственником Лами по материнской линии, в первую годовщину революции для газеты «Адекатос Аркади». Эта работа обнаруживает несомненное и слишком уж очевидное влияние картины Делакруа «Свобода, ведущая народ», которую так любят революционеры-романтики всего мира. Вот и мы, ведя свое повествование, никак не можем отделаться от чувства, будто события, нами описываемые, уже где-то (и не так давно) имели место. Статуэтки и прочие декоративные изделия, вдохновленные образом революционной Свободы Делакруа и Сацоса, продавались на острове до конца 1930-х годов.
На пороге балкона Камиль-бей был остановлен доктором Нури, который отделился от толпы приглашенных на церемонию и положил ему руку на плечо. Он видел, как колагасы ведет огонь по нападавшим, и теперь, повинуясь душевному порыву, хотел его обнять, но не смог этого сделать, поскольку в одной руке у молодого человека было знамя, а в другой – револьвер. Однако доктор заметил кое-что неведомое пока не только читателю, но и самому колагасы.
– Вы ранены?
– Нет! – ответил колагасы, но тут и сам увидел, что рука, которой он держит флаг, в крови. Пуля попала чуть выше запястья. Боли он совсем не чувствовал, но да, его ранили, и кровотечение было сильным. – Я и не заметил, паша, – сказал колагасы подошедшему к ним бывшему губернатору. – Но никакая рана не помешает нам сделать то, что мы должны сейчас сделать во имя нации. – Эти слова колагасы произнес так, чтобы слышали все, и голос его становился громче и громче.
Гости гадали, что ответит Сами-паша. Но тот в нерешительности молчал.
– Паша, если мы сейчас же все вместе не объявим о запрете на посещение мечетей и церквей, толку от карантина не будет. Если и после этого нападения мы не заставим нацию нас услышать, уже никто не будет повиноваться ни вам, ни Карантинному отряду.
Колагасы и сам дивился тому, как громко и властно он говорит с Сами-пашой. На фотографии, снятой в этот момент, видно, что наган в его руке направлен прямо на пашу. Тут следует пояснить, что по воле бывшего губернатора, пожелавшего видеть в газетах и журналах снимки того, как он произносит речь с балкона, на площади собралось немало фотографов. А в зале заседаний находился Ваньяс, хозяин первого на острове фотоателье. При работе над своей зарисовкой Александрос Сацос почерпнул некоторые детали облика колагасы с первой фотографии Ваньяса.
На второй его фотографии запечатлен Хамдуллах-эфенди, гордо выпрямившийся во весь рост. Нам неизвестно, знал ли шейх о том, что его сводный брат ранен в перестрелке (или даже убит, как многие тогда подумали). Однако он достаточно повидал в жизни, чтобы понимать: теперь, после этой стычки, заранее объявленная церемония уж точно не может не состояться. Тем более что гости за какую-то минуту успели прийти в себя и сразу же составили общее мнение о том, что целью злоумышленников было не допустить оглашения новых карантинных мер. Все присутствующие – и мусульмане и христиане – были согласны и в другом: церемонию необходимо провести, причем так, словно ничего не случилось, призвав народ к единству и взаимопомощи и объявив запрет на посещение мечетей и церквей.
Более того, каждый в этот исторический момент чувствовал, что лучше всех его чаяния способен выразить не губернатор, совершенно сбитый с толку своей отставкой, а колагасы Камиль. Когда священники, главы общин и журналисты выходили на балкон, колагасы, по мнению некоторых, пребывал в состоянии необычайного возбуждения. А вот Сами-паша, узнав от него, что новый губернатор Ибрагим Хаккы-паша убит, совсем пал духом, и это отразилось на его лице.
– Теперь никого не заставишь подчиняться! – откровенно выразил он свои мысли.
И колагасы дал Сами-паше знаменитый ответ, мгновенно пришедший ему в голову:
– Напротив, ваше превосходительство! Если мы теперь сделаем шаг вперед и совершим революцию, то прогрессивная мингерская нация сделает вместе с нами не один, а два шага.
